Особняк с привидениями для попаданки

30

Застываю. А в спину вновь несется:

— Реджина!

— Госпожа, это вас, — радостно сообщает Боб.

Поворачиваюсь. Учитель Рафуль уже в шаге от меня.

— Девочка моя! — он хватает двумя руками меня за плечи и счастливо улыбается. — Как я рад тебя видеть!

Его глаза светятся. Рафуль вглядывается в мое лицо, словно хочет запомнить на нем каждую мелочь. А потом вдруг начинает суетиться.

— Что ж мы стоим? Пройдем в мастерскую… Ты же еще не видела моих последних работ!

Художник тянет меня в студию. Боб с недовольным пыхтением следует за нами.

Входим в светлое помещение с белыми стенами. У одной из них стеллаж, заваленный реквизитом для натюрмортов. Посреди просторной комнаты несколько мольбертов с ученическими работами.

Боб округлившимися глазами смотрит на ряды бутылок всех размеров и форм. Потом отворачивается, видит наброски и портреты обнаженной натуры. От удивления распахивает рот. А потом краснеет.

Рафуль не видит этого. Он, не прекращая рассказывать о том, что произошло за год, ведет меня в хранилище, где стоят его картины. Там с огнем в глазах и трепетом руках показывает их.

Пусть я не ходила в художественную школу и не поступила на дизайнера, но я могу отличить шедевр от поделки. И работы Рафуля — настоящие произведения искусства.

На каждой картине она — та дама, с которой у учителя была ссора несколько минут назад. Она в образе богини на единороге, в образе сказочной колдуньи, с цветами, на берегу реки, у окна с книгой в руках… Кажется, сейчас сквозняк из окна дохнет и качнет ее пряди, перелистнет страницы.

У меня мурашки по телу от этих картин. Потому что в каждом штришке жизнь, в каждом мазке — неподдельная, искренняя любовь. Любовь-страсть и любовь-преклонение…

— Гениально… — выдыхаю я.

Рафуль грустно усмехается.

— Жаль, что выставки не случится… — тихо произносит, качая головой. — Я хотел сделать ей сюрприз ко дню рождения… Но теперь эти картины никто не увидит…

Вдруг он вздрагивает, смотрит на меня уже другим взглядом, будто проснулся.

— А что ты? Как провела год? Почему не приходила?

Я начинаю говорить…

— …и вот теперь привожу в порядок особняк, — завершаю я через пять минут короткий рассказ.

Мы возвращаемся в студию.

— Очень рад за тебя! Загородное поместье — просто мечта! Я бы все отдал, чтобы хотя бы недельку побыть на природе и отдохнуть от городской суеты… — задумчиво тянет учитель.

М-да… Времена и миры другие, а люди и проблемы те же. И внезапно у меня само собой вырывается:

— Так приезжайте! Через неделю.

Что я творю? Ну кто тянет меня за язык? Это все моя прошлая жизнь! В которой были и квартира, и дача, куда я часто приглашала друзей и партнёров по бизнесу. Все же от привычек так просто не избавиться…

— А это мысль! — Рафуль окончательно просыпается. Взгляд полон ясности и понимания. — Устрою себе пленэр! Спасибо, Реджина, обязательно приеду. Где твоё поместье, я отлично помню!

Улыбаюсь нервно и обращаюсь к слуге:

— Пойдем, Боб! Нам ещё пару покупок сделать… До встречи, учитель!

Направляюсь к двери. Сконфуженный из-за обстановки Боб тут же веселеет и подхватывает пустые корзины.

И вдруг Рафуль орет моему слуге:

— Стой! Не двигайся!

Я подпрыгиваю от неожиданности, Боб замирает в испуге. Стоит и вращает глазами, как конь. А Рафуль сгребает со стола карандаш и лист бумаги и… начинает зарисовывать моего слугу.

Быстро, точно, размашисто.

— Какая фактура… — шепчет под нос.

— На свою посмотрите! — с обидой выдает Боб

Рафуль не слышит, рука летает над листом. На белой поверхности рождается образ. Вот обрюзгший живот, морщины, большие руки с толстыми пальцами…

— Какой сюжет! А какие черты! Типаж! Характер! — восторги художника все громче.

Для Боба эти возгласы звучат как заклинания. Он срывается с места с криком:

— Великий отец Дракон! Спаси и защити! — выбегает на улицу.

— Куда?! — восклицает растерянно Рафуль.

Я с трудом сдерживаю смех. В дверях бросаю учителю:

— Приезжайте! Я постараюсь его уговорить…

Догоняю Боба аж через три квартала. Никогда бы не подумала, что он может так быстро бегать.

— Боб! Стой! — кричу в спину.

Слуга оглядывается. Поняв, что со мной нет Рафуля, останавливается. С укором в голосе выдает:

— И угораздило вас, госпожа, связаться с таким греховодником! Да вы видели баб голых по стенам? Зачем он их позорит? А сколько там бутылок! Да этот старик ещё больший пьяница, чем я! И хвастает этим! А вы такого змея в дом тянете!

— Боб-Боб… — пытаюсь успокоить его. — Это же искусство! Он художник, а его натурщицы только рады ему позировать. И он им платит.

— Конечно, платит! — фыркает слуга. — Неужто какая-то добровольно согласится с таким сумасшедшим позировать…

Вздыхаю, подавляя смешок. Перед обратной дорогой захожу за свечами. Потом за мылом. Если и жить за городом, то хотя бы вкусно пахнуть.

Добираемся домой ровно к обеду. В животе пусто. Зато карман оттягивают монетки.

Чиновник уже поджидает в холле на моем ушастом кресле. Глазки блестят, руки трясутся от жадности. Боба отправляю на кухню к Фро, а сама пытаюсь поторговаться с визитером, но бесполезно.

Наконец выдаю ему два золотых и получаю документ, что у службы труб и канализации нет претензий и что вскоре возобновят подачу воды.

На этом пройдоха покидает дом. В его кошельке весело звенят мои золотые.

Запираю дверь. Выкладываю покупки и газеты для Тони, несу в ванную мыло с ароматом жасмина. Возвращаюсь в холл, чтобы проверить, ничего ли не забыла.

— Чужак! — вдруг стройным хором вопят мои призраки.

— Опять он! — капризно заявляет герцогиня.

Кто именно он, она не успевает сообщить. В дверь стучат. Приоткрываю и смотрю в щель. В нос ударяет мощный запах чеснока.

— Вы что-то забыли? — морщась, спрашиваю у чиновника, которого выпроводила менее получаса назад.