Особняк с привидениями для попаданки

62. Тони

Первым делом кланяюсь судье, потом сопернику. С прямой спиной, которую вечерами тренировали, привязав к ней швабру, медленно опускаюсь в кресло. Оно глубокое, поэтому я сразу устраиваюсь на краю, чтобы потом комично не выбираться из его глубин.

Молча беру кофейную чашку и наливаю в нее густой черный напиток с ароматом бодрости. Спасибо матушке, что научила делать это аккуратно. Ставлю кофейник на стол и, держа чашку на весу, обращаюсь к Виллемсу:

— Господин Виллемс, могу ли я уточнить, с чего вы взяли, что я курьер?

Краем глаза слежу за судьей. Он улыбается в пышные усы и с интересом смотрит за нашей словесной дуэлью.

— Да с того, что сам давал тебе письмо, — хмыкает Виллемс, отхлебывает кофе и надменно щурится: — Неужто забыл, дурья башка? А еще в адвокаты лезет.

Я делаю крошечный глоток, но не ставлю чашку, а держу перед лицом. Заглядываю в нее, словно в кофе плавают ответы на важные вопросы.

— Напротив, — сдержанно улыбаюсь, как показывал Фламберг, — я всё отлично помню. Вы отправили меня в Асалом к тамошнему главарю. — Перевожу взгляд с кофе на Виллемса и стараюсь не засмеяться, видя, как тот белеет.

Это я еще не сказал, что он приказал асаломским громилам меня прикончить. Но всему свое время. Нельзя сразу показывать все карты, как объяснял профессор Лекс. Надо напугать соперника, заставить его юлить, волноваться, теряться в догадках и сомнениях. И как следствие — делать ошибки.

— Не было такого! — сдавленно отвечает Виллемс.

— То есть вы утверждаете, что не отправляли меня в Асалом с письмом к тамошнему главарю? — приподнимаю бровь в точности, как господин Фламберг.

Глаза Виллемса бегают. С разгрома Асалома прошло достаточно времени, а за нотариусом так никто и не пришел. И Генрих Виллемс… расслабился. Поверил в собственную неприкосновенность. Решил, так сказать, отпустить прошлое. А тут я об этом прошлом напоминаю.

— Нет! Не отправлял! — отрезает он.

— Ваша честь, можно задать адвокату противной стороны еще вопрос? — спокойно встречаюсь взглядом с глазами судьи.

Тот милостиво кивает.

— То есть вы утверждаете, что не пользовались моими курьерскими услугами? — перевожу взгляд на Виллемса.

— Нет, — нехотя отвечает он.

— Не могли бы вы тогда пояснить, на основании чего вы назвали меня курьером в начале нашей встречи?

Виллемс давится своим кофе. Я спокойно смотрю на него. А в душе ликую и не верю в происходящее: я только что подловил опытного крючкотвора! Загнал его на развилку, где любой из выбранных вариантов плох. Он вынужден или признать связь с Асаломом, или признать, что голословно назвал меня курьером.

Судья кашляет, и в его кряхтенье мне чудится подавленный смешок. Ему явно нравится спектакль.

— Я ошибся, — цедит Виллемс.

Я благодарно киваю, принимая это подобие извинений. И обращаюсь к судье:

— Ваша честь, благодарю за чудесный кофе. Мне больше нечего сказать господину Виллемсу. Возможно, у него появились ко мне новые вопросы или претензии?

Мы с судьей оба смотрим на нотариуса, но тот лишь качает головой и отводит глаза.

— Что ж… — произносит судья шелестящим мягким тоном и ставит пустую чашку на стол. — Предлагаю приступать.

Мы переходим в зал заседаний, обустраиваемся, и охрана запускает людей. Помещение наполняется быстро. В воздухе стоит гул голосов. Хлопают сиденья, стучат трости, складные веера, чихают любопытные.

Я оборачиваюсь и смотрю в зрительские ряды, на скамьи свидетелей, на места для прессы. В дальний темный угол на галерке. Мой угол. Я прятался там каждое открытое заседание в течение последних лет. Я смотрел оттуда на стол, за которым нахожусь сейчас, и мечтал…

Что ж, мечта сбылась: я тут, на месте адвоката. Дело за малым — выиграть суд и закрепить этот стол за собой!

Вдруг наступает тишина. В зале появляется Реджина. Она выбрала синее платье, подаренное господином Фламбергом. Присутствующие смотрят на нее открыв рот. Скрипят перья — судебные журналисты рисуют портрет Реджины Фьорд.

Госпожа неторопливо идет за наш стол. Приветливо улыбается и машет зрителям. Этот шаг тоже отрепетирован. Приближается ко мне, делает учтивый реверанс, я отвечаю поклоном. На людях мы стараемся держать некоторую дистанцию.

Затем появляется Ивл Фьорд. Холодная, с надменной миной. Воздух в зале сразу сгущается и становится напряженным. Ивл не глядя ни на кого проходит к столу, где ее ожидает мрачный Виллемс.

У меня в груди скручивается пружина. Ладони холодные и мокрые. Я ловлю паническую мысль: я не справлюсь! Это слишком сложно, я впрягся не в свою телегу.

С нарастающим ритмом сердца смотрю, как судья встает. Словно в полусне слышу его шелестящий голос:

— Прошу всех участников суда занять свои места!

И стук молотка. Бьет, словно пыльным мешком по голове. Всё восприятие сужается до старичка с пышными усами в судейской мантии.

— Заседание объявляется открытым!

Наступает мертвая тишина, слышен лишь скрип перьев по бумаге.

— Сегодня в суде рассматривается дело Реджина Фьорд против Ивл Фьорд. Госпожа Реджина Фьорд, дочь графа Фьорда, истец номер один, требует признать недействительным решение нотариуса по распределению наследства. Госпожа Ивл Фьорд, вдова графа Фьорда, истец номер два, требует признать падчерицу недееспособной.

Судья переводит взгляд на меня.

— Итак, адвокат со стороны истца номер один, на основании чего вы считаете необходимым пересмотреть вопросы наследования? — строго спрашивает он.

Тут слишком много людей! Все смотрят, ждут, что я скажу. Шумно дышат. Журналисты… Тут несколько десятков журналистов! Они все сейчас поймут, что я мошенник, обманщик!

Я молчу, все слова, кажется, выветрились из головы. Дыхание перехватывает спазм. Сердце стучит в ушах.

Я всё забыл! И вообще, что я, сын простой кухарки, тут делаю?