Особняк с привидениями для попаданки

66

— Итак, начинаем слушание по делу об убийстве! — чеканит судья.

Он сейчас очень серьезный и даже воинственный. Видимо, когда речь идёт о жизни и смерти, он не намерен шутить. Смотрит на прокурора:

— Господин Прозекуре, начинайте.

Тот встаёт и начинает мерить шагами пространство перед кафедрой судьи и трибуной свидетелей.

— Мы уже имели возможность убедиться, что обвиняемый и его пособница способны на самые грязные поступки, — вкрадчиво начинает он. — Но одно дело — обмануть толстосума, подделать документы, связаться с криминальными эелементами. И совсем другое — переступить черту и своими руками оборвать чужую жизнь.

Мне становится страшно, что Драконарис узнает мою тайну. Я вцепляюсь в ладонь Ричарда, но он совершенно спокоен. Неужели он вот так расскажет всем, что я попаданка? Выдаст то, что я доверила ему? Во рту разливается горечь.

— Я не буду тянуть, господин судья, и прошу пригласить первого свидетеля, — голос прокурора становится твердым и бескомпромиссным, словно меч.

На кафедру поднимается аптекарь. Он сутулится, выглядит так, будто смирился с неизбежным.

— Знакомы ли вам эти двое? — прокурор указывает на Виллемса и Ив.

— Да, господин Прозекуре, — мямлит аптекарь, пряча глаза. — Это госпожа Ивл Фьорд и нотариус ее покойного… — на этих словах свидетель сглатывает, — мужа Генрих Виллемс.

— Не могли бы вы пояснить свою заминку на слове “покойный”? — Прозекуре останавливается в нескольких шагах от аптекаря и прожигает его убийственным взглядом.

— Дело в том, что… что… — аптекарь умоляюще смотрит на прокурора, слова даются ему нелегко.

— Если не хотите говорить сами, не надо, — холодно цедит тот, — тогда мы предоставим слово уликам. Вот только улики не получают снисхождение за сотрудничество со следствием.

Аптекарь белеет и поспешно отвечает:

— Нет-нет! Я все скажу… Чуть больше года назад ко мне в аптеку зашел Генрих Виллемс и спросил, могу ли я сделать яд. Я предложил ему яд для крыс, которым мы торгуем. Это наше лучшее изобретение: действует только на грызунов. Если питомец или маленький ребенок найдет и съест хоть десять ложек, ему ничего не будет, а вот крысы дохнут сотнями от одной гранулы.

— И как на предложение отреагировал Виллемс?

— Он сказал, что ему не нужен безопасный для человека яд — наоборот, нужен опасный. Я отказал, но он… Он пообещал рассказать властям, что серия загадочных смертей старушек связана с моим экспериментальным зельем для омоложения.

Зал перешептывается. Аптекарь затравленно смотрит на зрителей, затем снова на прокурора.

— Несколько моих старых клиенток согласились участвовать в моих исследованиях. Втайне от мужей и детей. К сожалению, первые несколько ампул были с неверными дозировками. Пять подопытных умерли. Я боялся, что кто-то из них рассказал об экспериментальном препарате… И был прав. Одна из женщин попросила своего нотариуса Генриха Виллемса в случае ее смерти предать огласке мои исследования. Но он прикрыл меня. А взамен попросил сделать ядовитый порошок.

Зал взрывается яростными криками. Видимо, история со старушками была больной темой для многих в городе.

Аптекарь рассказывает в подробностях, как и из чего он сделал яд, какие у него эффекты, как и когда передал его Виллемсу.

Затем на месте для свидетелей его сменяет повар. Не дожидаясь вопросов Прозекуре, он начинает:

— Я работал личным поваром господина Фьорда двадцать лет. Это был честнейший и милейший человек, и готовить для него было честью. Поэтому, когда госпожа Ивл попросила добавить в блюдо господину неизвестный порошок, я отказался. Беда в том, что не совсем честен был я. Я влюбился в свою подчиненную — кухарку Фро Джонс. И… заставил быть со мной под страхом потерять работу и получить волчий билет.

Чувствую, как на этих словах рядом напрягается Тони. Поворачиваюсь к нему и вижу… совершенно спокойное лицо. Только сжатые челюсти и полный жгучей ненависти взгляд, направленный на свидетеля, выдают внутреннюю бурю. Мальчик быстро учится.

Я ничего не знаю об этой ситуации и в который раз восхищаюсь стойкостью Фро, которая, несмотря на эту грязную историю, осталась чистой, доброй и полной любви. И даже, кажется, сумела сохранить сердце и найти счастье.

Свободную руку кладу Тони на плечо. И мальчик едва ощутимо расслабляется.

— Оказывается, — продолжает между тем повар, — госпожа Ивл всё знала. Знала не только о Фро, но и о десятке горничных и прочих служанках, которые попались мне на глаза за двадцать лет службы в доме Фьордов. И она предоставила мне выбор: либо я добавляю порошок в блюдо господина и после этого тихо увольняюсь, либо она рассказывает городской страже о моих… проделках.

Повар старательно отводит взгляд и старается не смотреть на меня или на Тони. Отравленное блюдо, кстати, отец Реджины не съел. Что-то ему не понравилось.

Последним показания даёт слуга Фьорда. Он долгие годы обворовывал господина. Опасаясь, что Ивл донесет об этом, он согласился добавить яд в утренний кофе Фьорда. И снова смерть обошла графа стороной — оказалось, что кофе нейтрализует отраву.

— Пришлось всё брать в свои руки, не так ли, госпожа Ивл? — резко оборачивается к подсудимой Прозекуре.

Та встречает его выпад ледяным спокойствием:

— Не понимаю, о чем вы.

Все участники процесса замолкают. Снова зал окутывает звенящая, напряженная тишина.

На лице Прозекуре торжественная улыбка. Он подходит к столу Ивл и ставит перед ней флакончик от помады.

— А что вы скажете теперь?

Ивл дергается, словно в нее выстрелили, и замирает. Смотрит перед собой.

— Мы нашли это в вашей комнате во время обыска, — режет тягучую тишину голос Прозекуре. — Вы нанесли отравленный состав на губы и… буквально зацеловали мужа до смерти. Вы очень рисковали, потому что и сами могли отравиться… Но ставки, видимо, были слишком высоки...

Вдруг Ивл хватает флакон, в одно движение раскручивает его, зачерпывает пальцем ярко-красную помаду и заталкивает в рот.