Особняк с привидениями для попаданки

67

— Теперь вы слушайте! — торжествующе кричит Ивл. — О! Я выскажусь! Я столько лет терпела старика Фьорда и его дочь. И всё ваше поганое высшее общество, где всем всё достаётся просто так, по наследству!

Дамы закатывают глаза и организованной волной падают в обмороки, мужчины хмурятся, юноши исступленно обмахивают матерей, сестер и невест веерами. Служанки толкают в носы госпожам нюхательную соль.

Виллемс безвольно сидит в кресле, закрыв лицо одной рукой.

Стражники стоят неподвижно в напряженных позах, некоторые держат ладони на оружии, чтобы в одно движение обнажить его. Челюсти стиснуты, глаза прищурены. Они напоминают затаившихся хищников. Тони ерзает на скамье.

Лишь прокурор, судья и Ричард спокойны, как статуи.

— Да, это я отравила мужа! — не унимается Ивл. — Я просто хотела счастья! Быть счастливой, свободной… Понимаете?.. Молчите? Ну конечно, где вам, слабакам и трусам, понять! На что готова пойти настоящая женщина, лишь бы стать свободной и независимой!

Она еще орет что-то безобразное, а у меня перед глазами встают образы Фро, Сард, Агнешки и ее подруг… У них старт был хуже, чем у Ивл, но они добились всего, о чем кричит эта полоумная женщина. И при этом остались людьми и сохранили свет в душе.

Ивл продолжает говорить. Она впадает в раж и признается в преступлениях, о которых ее не спрашивали. И судя по реакции стражи и судьи, даже не знали. Отравленные служанки, украденные и перепроданные фамильные ценности, махинации…

Она говорит-говорит-говорит… Выливает потоки грязи на оторопевших зрителей. Дамы давно очухались от обмороков и полулежат, изогнув шеи, чтобы лучше видеть неумолкающую преступницу. Веера, мешочки с солями — всё замирает в воздухе.

А Ивл всё говорит.

Слишком долго для того, кто наелся яда.

— Ну всё, — удовлетворенно рычит Прозекуре, — пора заканчивать этот спектакль. Подсудимая уже наговорила себе на несколько пожизненных.

Ивл замолкает. Стоит замерев. Глаза наполняются отчаянием. До нее начинает доходить.

Прозекуре поворачивается к присутствующим и поясняет:

— Неужели вы думали, что мы дадим этой страшной женщине настоящий яд? Мы планировали лишь спровоцировать ее на признание, а открыли… шкаф, из которого так и сыпятся скелеты.

Ивл медленно поворачивает голову в мою сторону, вонзает в меня ненавидящий взгляд.

— Это всё из-за тебя… — тянет она. — Тебе всё падает с неба, все блага преподносятся на блюдечке… Раньше — потому что ты была дочерью графа Фьорда. Теперь… Потому что ты, — выплевывает она с презрением, — подстилка господина губернатора!

В грудь точно раскаленный шип вгоняют. Я ощущаю опаляющие взгляды всех присутствующих, чувствую, как лицо вспыхивает. Щеки и лоб горят, перед глазами пелена. Ивл умудряется испортить даже такой день.

Ричард не отпускает моей ладони, сжимает ее крепко и при этом нежно. Я не могу перевести на него взгляд от унижения. Вижу только мачеху, образ которой плывет от выступивших слез.

— Вы хотели сказать, невеста господина губернатора, — раздается в тишине спокойный голос Ричарда.

Что?

Слезы моментально высыхают и я перевожу изумленный взгляд на этого совершенно невероятного мужчину. Он не шутит? Ни знакомой ироничной полуулыбки, ни насмешливых искор в глазах. Он серьезен как никогда.

Зал суда взрывается. Все начинают говорить одновременно. Журналисты остервенело царапают перьями блокноты, судья стучит, Ивл ругается, словно солдат, Виллемс хохочет как безумный, а судья стучит молотком, призывая к тишине и спокойствию.

Я молчу, не могу отвести глаз от лица Ричарда. Все звуки отходят на задний план и превращаются в незначительный шум, заглушаемый тяжелыми ударами сердца.

— Ты согласна? — тихо рокочет он.

— Да… — отвечаю одними губами и сама тянусь к нему, первая.

И мы целуемся. Прилюдно. Самозабвенно. Будто и нет никого рядом.

— Господин губернатор, кхе-кхе, — доносится словно сквозь воду деликатное покашливание судьи, — я вас, конечно, поздравляю с прекрасным выбором, но… Кхе-кхе… Это все-таки зал судебных заседаний… И мы тут судим… кхе-кхе… вашу потенциальную… кхе-кхе… тёщу…

Ричард отрывается с сожалением в глазах.

— Да, ваша честь, продолжайте! — разрешает он, заправляя мне за ухо несуществующую выбившуюся прядь.

Судья кивает, поправляет мантию и начинает:

— На основе показаний, свидетельств и предоставленных улик суд выносит следующий вердикт…

В общем, Ивл и Виллемса признают виновными в убийстве отца Реджины и отправляют отбывать пожизненный срок в Тенебру. Как объясняет мне на обратном пути Тони, когда мы летим на черном драконе Ричарда в особняк, это самая страшная тюрьма империи.

Мы прибываем в особняк за час до запланированного открытия салона. Я с ужасом думаю, как буду наверстывать упущенное время, но мои чудесные помощники прекрасно справились и без меня.

Гостей ждут чудесные угощения Фро. У нее на подхвате Мэл, Кейт и еще три дочери Малика — хозяина таверны, который решил ограбить меня и Фро. Кажется, это было так давно! А на самом деле и месяца не прошло…

Рафуль и Боб под руководством Карло делают последние приготовления к приему гостей.

Картины развешены. Яркие, наполненные светом, сочные полотна моего учителя отчетливо выделяются на фоне темно-серых стен и ширм того же цвета. Они напоминают прорехи в грозовой туче, через которые бьют звонкие солнечные лучи.

На всё это свысока черным блестящим глазом взирает золотой дракон, ползущий по стене. Это единственное украшение интерьера, которое не является картиной. В то же время мозаика может по праву считаться экспонатом, потому что ее сотворил сам Рафуль.

И с погодой везет. Природа дышит маем. Солнце мягко ласкает кожу, ветерок нежно треплет волосы. Веселый горный ручей бежит по камням, наполняя воздух приятным журчанием и разбрызгивая по сторонам сверкающие в лучах капли.

Меня переполняют чувства. Ожидание, радость, страх, предвкушение. Всё стянулось в один тугой узел. Если бы не Ричард, который всё время рядом и отдает короткие распоряжения моим людям, я бы не знала, за что взяться.