От альфы до омеги

Глава 18. Рикгард. Она, тринадцать звездочек и бортовой журнал

Временной разлом поглотил девчонку, прощально вспыхнул и сошелся заживающей раной в воздухе. Зеркала все еще кружились, пульсировали, дрожали, но уже тише и спокойнее.

Сальватор было бросился за девчонкой, но споткнулся и, рухнув, покатился по ступенькам.

В этот же самый момент на площадку лестницы принялись выходить фигуры. У них были одинаково синие форменные куртки и бесстрастные лица, а на груди у каждого горделиво светилась нашивка Сената. Омеги, десятки омег: юноши и девушки, самых разных возрастов, но все, очевидно, старшие, ни одного малыша или средненького из тех, которых Рикгарду показывала Мариэлла.

Сальватор притащил с собой целую армию, и эта армия теперь шеренгами спускалась вниз, окружая застывшую аномалию идеально ровной концентрической окружностью. Одна из омег наклонилась, чтобы подать Сальватору руку, но тот, морщась и конвульсивно сжимая кулаки, оттолкнул ее и не без труда поднялся сам. Его лицо искажала судорога, а глаза припадочно сверкали.

— Взять ее, — крикнул Сальватор.

Круг из омег постепенно сжимался. Они синхронно, словно в танце, протянули руки и ухватили сверкающее облако из зеркал. Силясь вывернуться, материя потянулась, словно резина, но не пошла снова трещинами, не порвалась. Аномалия как будто боялась омег, а может, они и вправду держали ее крепко, вцепившись тонкими пальцами в потемневшую влажную плоть. В конце концов, несмотря на все свои удивительные свойства, эта аномалия была сгустком энергии, подобным обыкновенному временному разлому, а это значило, что омеги ее удержат точно так же, как удерживала свою стекляшку Ирис — если, конечно, всех этих омег для такой аномалии достаточно.

Так неужели вот оно — будущее Ликвидации? Хромидий больше не нужен; аномалии можно собирать руками — руками омег.

— Черта с два я ей дам сбежать! — прошипел меж тем Сальватор, потирая расшибленное колено. Согнувшись в три погибели, с пером седины на виске, он еще сильнее напоминал старика. Только лицо, полное ярости, избавленное пока от морщин, внушало ужас своей странной несозвучностью с рано дряхлеющим телом. — Я ее выскребу из этой штуки!

Рикгард содрогнулся. Захлопнулся ли портал окончательно? Временной разлом открылся внутри аномалии, как будто это она им управляла. Так не могла ли остаться щель? Не может ли портал открыться заново, противореча всем немногим известным законам аномалий? Ведь эту — разумную — еще изучать и изучать... А аномалия в аномалии — нечто кардинально новое, и какие она в себе таит секреты, пока неясно.

Приволакивая ногу, Сальватор спустился к омегам. Не разрывая кольца, две из них шагнули в разные стороны и подпустили его к самой аномалии. Сальватор поднял руку и замер, так и не коснувшись потемневших зеркал.

— Я столько лет ее шлифовал, переписывал, переделывал, — выдавил он. — Ее программа развивалась совсем не так. Я столько раз ее латал, столько раз перепрошивал... Она была не первой. Она пошла дальше других. Она стала самым успешным прототипом. Я поставил на нее все. Я ведь и правда свихнулся, Рикгард, — Сальватор обернулся и поднял на него совершенно безумные глаза. — Я помешался на ней. Все эти двадцать лет я только и думал, что о ней. Я сжег первый десяток образцов за первую неделю. Еще дюжину — за следующий месяц. Их была сотня, Рикгард, не меньше. А все ради нее, ради нее. Ты ведь ее помнишь, правда?

Рикгард вздрогнул, как будто его ударило электрическим разрядом. Она. Ну конечно. За Сальватором женщины толпами не увивались, а во времена их дружбы Рикгард помнил лишь одну.

Лицо... Так вот почему это лицо показалось ему таким знакомым! Вот почему зашевелилась память, но так неохотно, так неловко.

Сальватор издевался. Конечно, Рикгард ее помнил — она и Сальватор, они вместе подарили ему черную метку. Но ее лицо, улыбка, глаза — все это стерлось. Воспоминания, заполированные болью, исчезают быстрее других. Да и смотрел он на нее как следует? Разглядел ли он ее вообще? Сколько он ее знал? Час? Два? Она была чужой историей, а Рикгард предпочитал обращать свое внимание только на то, что принадлежало ему одному.

А если Ирис попадет в его собственное прошлое — что будет тогда? Столкнется со своим оригиналом, увидит ту девушку... Вряд ли из всех этих разговоров она не поняла, что все это время была лишь только биоэлектронным клоном. Но одно дело — знать, что она неисключительна, и совсем другое — познакомиться с собственным прообразом. Хотя к чему эти предположения? Она не попадет в его прошлое, временные разломы открывают пути без порядка и цели, и привязать конечную точку путешествия к исходной, каким-то разумом связать действующих лиц — нет, на такое порталы не способны.

Да и какое ему, в конце концов, дело? Не наплевать ли ему на дальнейшую судьбу девчонки, за которой он без своего на то желания приглядывал эти двое суток? Он не напрашивался к ней в друзья, да и она ему ничего не обещала. Они друг другу никто; более того: девчонка — просто-напросто усовершенствованный андроид с нейронной сетью, подобной человеческой. Она — хорошенькая машина. Растущий организм, вместо гормонов и красных кровяных телец напичканный электроникой и синтетическими аналогами человеческих органов. Ее реакции — подделка. Ее опыт — модель, построенная компьютером в ее мозгу. Она, в конце концов, просто развитие программы. Самопрогрессирующий... робот.