По регламенту – враги

Глава 20

Я долго не могла уснуть.

Комната, в которой я теперь находилась, была просторной и безукоризненно чистой — в ней не было ни одной лишней детали, ни одного случайного цвета. Все здесь — от мягкого струящегося текстиля до рассеянного освещения — кричало о порядке, о безопасности, о возвращении к нормальной жизни. Но именно в этом безупречном спокойствии, в этой тишине и заключалась настоящая пытка.

Постель оказалась слишком мягкой, подушка — слишком свежей, а воздух — слишком безмятежным. Он не пах ни пылью, ни металлом, ни страхом. Он был правильным. И оттого — невыносимым.

Я ворочалась, закрывала глаза, старалась замедлить дыхание, сосредоточиться на равномерном гуле вентиляции, но каждый раз, когда веки смыкались, перед внутренним взглядом всплывало не это место, а другое, где был холодный бетон, гул поезда, рука Кела, осторожно касающаяся моего плеча.

Я вспоминала, как он молча накинул на меня свою куртку. Как ткань, пропитанная запахом дождя, страхом и чем-то неуловимо теплым, броней обволакивала меня. Как я достала тот пластырь с розовой кошкой и, стараясь не усмехнуться, приклеила его на царапины у Кела на руке. Как Кел смотрел на меня тогда, как если в этот момент больше ничего не существовало.

И чем дальше уходила та ночь, тем ближе она становилась.

Наутро я спустилась в зал для брифингов. Пространство было залито холодным светом, отполировано до зеркального блеска. Все говорили приглушенно — даже голоса здесь подчинялись строгому протоколу. Ни один взгляд не задерживался на мне дольше положенного. Все было выверено до мелочей.

Я не ждала новостей. Но надеялась. Глубоко, упрямо, почти нелепо — надеялась.

Секретарь заговорил прежде, чем я успела открыть рот:

— Советник Кессар выехал в свою общину. До окончания расследования. Хорошо, если его отец не обвинит в покушении нас.

Он сделал паузу, будто подбирал слова помягче, и добавил:

— Это временно.

Слово должно было прозвучать как утешение. Но прозвучало как приговор. Не пауза. Не запятая. Точка.

Я кивнула и поблагодарила его, хоть и не запомнила, что именно сказала. Ноги сами увели меня прочь. Я не искала Кела. Не требовала объяснений, не пыталась выбить правду.

Просто удалилась.

Если бы кто-то спросил, зачем я вышла во внутренний двор, не смогла бы ответить. Здесь не было задач, приемов и политики. Только утренний ветер, лениво перебирающий листья деревьев, и блеклый свет, струящийся сквозь переплетенные ветви лозы на стене. Здесь была тишина — не та, что давила в комнате, а другая. Живая. Настоящая. Та, которую можно было выбрать.

Я шагала по вымощенной камнем дорожке, не замечая прохлады, не реагируя на редкие взгляды встречных. Сердце вело меня туда, где должно было случиться что-то важное. Или быть кто-то важный.

Здесь мы виделись в последний раз, когда нас привезли. Мог ли Кел тоже решить, что это важное место?

И я увидела ее.

На скамейке, под плетущейся лозой лежала свернутая куртка. Знакомая. Ткань была помята, как если он держал ее в руках до последнего момента.

Все внутри сжалось.

Я медленно подошла ближе. Осторожно, словно любое резкое движение могло разрушить этот хрупкий момент, присела на край скамейки. Не касалась куртки — только смотрела. Чувствовала ее тепло. Его тепло.

Он не оставил записки. Не написал ни единой строчки. Не позвал меня с собой, не задал ни одного прощального вопроса.

Но он оставил это: свой запах, свое тепло, свою близость.

Жест, в который Кел вложил все, что нельзя было сказать. Все, что жгло под кожей, но не могло прозвучать вслух. Все, что между нами случилось, — без слов, без договоров, без названия.

Я не заплакала. Не позволила себе задрожать, хотя каждая клетка тела просила об этом. Не стиснула куртку в руках, не прижалась к ней лбом, не впитала в себя его след, как хотелось.

Просто сидела. Смотрела прямо перед собой — в стену света, в разлитое утро, в это невозможное спокойствие. И молча дышала.

Он был здесь. Он оставил мне часть себя. И пусть он не назвал это чувство — я знала. Знала, что он не просто ушел. Что это еще не конец. Что это его способ остаться.

Я почти незаметно улыбнулась. Не широко и не с радостью, но по-настоящему. Как улыбаются тем, кого не нужно удерживать. Потому что они все равно рядом.

Кел не сказал про нас ни слова, но то, что он оставил, было больше, чем признание. Больше, чем прощание. Больше, чем все, что я могла бы услышать.