Побег

Глава III. Инвариант

С тех пор, как она побывала на чужой бране, сам космос вокруг неё словно стал другим. Точнее, пространство как таковое — ничуть не изменилось, остались прежними звёзды, газопылевые облака, протопланетные диски и галактические туманности, они населяли этот мир задолго до неё и останутся на своём месте после того, как сотрётся самая память о том, что она когда-нибудь существовала. Но вот та пустота, в которой вся эта небесная механика творилась, она отныне ощущалась ею как совершенно иная сущность.

Не пронизанное полями связующее ничто классической физики, не скрученная гравитационным спазмом метрика геометрии пространства-времени релятивистской динамики, не зыбкая ряска виртуальных флуктуаций квантовой механики, и даже не бесконечно-глубокий океан натянутой на метрику самоподобного шестимерия вселенской голограммы, как это было принято полагать теперь, в эпоху царства теории высших симметрий, где не существовало уже ни законов, ни сил, ни полей, ни частиц, а одни лишь вездесущие колебательные моды единой и неделимой вселенской энергии, некогда породившей, населившей и однажды наверняка планирующей нашу вселенную уничтожить.

Таким она и привыкла видеть этот мир своим внутренним зрением — порезанный слоями торт, где у каждого уровня бытия был свой масштабный фактор, свои правила, навязанные нижними слоями абстракции, и свои присущие ему механики, которые непременно будут переданы наверх по цепочке — от базовых ячеек пространства и фундаментальных струн по галактические сверхскопления включительно, итого семьдесят с лишним порядков величины начиная с планковской длины и заканчивая размерами наблюдаемой в радиотелескопы ранней Вселенной реликтового горизонта.

Вот это её всеобщее знание — оно оказалось ложью. Точнее, не совсем так, подобное восприятие мира, данное ей в ощущениях, на поверку обратилось горькой полуправдой, тем более обидной для носителя плазмоидной искры, что воспринимала мир вокруг неё не через обманчивые сигналы биологических рецепторов и несовершенство нервных центров, дарованных нам матерью-природой, а напрямую, резонансами тончайших полевых сборок на всех возможных длинах волн от радиуса электрона по килопарсеки включительно. Тридцать порядков масштаба субъективного восприятия, казалось бы, как с таким врождённым инструментарием ошибиться.

Но она ошиблась. Они все ошибались.

Великие возможности и дарёное знание всегда помещают тебя ровно на полпути между двумя неизбежными ловушками: с одной стороны Избранный почти всемогущ, всесилен и воля его непреклонна даже для прочих носителей искры, с другой же — бездонная пропасть его знания о мире на поверку оказывается добытой не великим трудом и не выстраданной цепочкой проб и ошибок, потому рано или поздно всякий выяснит, что все они, Соратники, Хранители, Воины, как ни назови, лишь изображают всезнание, лишь принимают героическую позу атланта, на чьих расправленных плечах зиждется небесная твердь. В реальности, сделай шаг — и покатились, неминуемая ошибка одновременно продемонстрирует всему миру твою всесокрушающую глупость и твоё же фундаментальное бессилие, такое же нелепое, как любой космический фейерверк от Большого Взрыва по Великую Ночь включительно.

Вы можете сколь угодно рассуждать о том, что без детонации очередной сверхновой Вселенная так и осталась бы бедной металлами безжизненной топкой по переплавке водорода в гелий, у которой разумные формы до сих пор оставались бы представлены одними лишь самовлюблёнными плазмоидами, однако не нужно быть Избранным, чтобы понимать, что на самом деле у этих детонаций, у всех этих космических фейерверков вовсе нет цели, только причины и следствия.

Можно сколько угодно любоваться дисками юных галактик, но не на роль колыбели жизни готовила их природа, напротив, в толчее непрерывных царящих там космических катастроф зародыши жизни, помимо исключительных случаев, попросту не успевали вырасти во что-нибудь значительнее рибонуклеиновой пены первичных репликаторов, регулярно стерилизуясь до самого планетарного ядра очередным близким гамма-всплеском, а то и банальным импактом о случайно пролетевшую мимо планетезималь.

Точно также и в большинстве примеров так называемого знания так называемой предопределённости, признавалась с горечью себе она, самозваные Избранные на поверку оказывались лишь слепыми жертвами нелепой случайности, плодами ошибки выжившего, оказиональной логики бытия, в котором то, что мы оказались здесь, в этой точке временной шкалы — уже есть веское доказательство нашей обязательной непогрешимости. Мы прошли столь долгий путь, всё преодолели, всех распугали, столько пространства покорили — любо-дорого. А значит, мы и правда всесильны. И всеведущи. А ошибки какие если и допускаем, то непременно тотчас сами исправляемся. Способен ли Избранный создать механизм, который сам не сможет исправить в случае поломки?

Дураки. Даже горькая судьба Матери ничему их не научила.

Превиос вовсе не помнила Землю, хотя впервые осознала себя ещё на ней. И дело тут было даже не в нелепой природе эффекторов, способных зажигать и гасить звёзды, но не способных попросту удержать от распада собственные летучие воспоминания, тотчас вытесняемые очередной нахлынувшей информационной волной окружающего людского моря. Однако ей бы и самой не хотелось помнить то, что там произошло. Время смерти было трагедией не только для оставшихся в вечном одиночестве людей, оно стало стократ трагедией для немногих Избранных, которым пришлось не столько прочувствовать гибель Матери, сколько непосредственно в Её убийстве поучаствовать.

У них как будто и правда не было иного выхода, живая планета на глазах сходила с ума, поневоле унося с собой за порог безумия и всех своих детей. Так они думали. Ромул думал, Улисс думал, наверняка вторила им и она.