Поцелуй ангела или проклятые небеса

Глава 1. Первый вкус жизни

Пролог

Сегодня я начинаю рассказ. Долгий и запутанный, не всегда приятный, где жизнь вносила коррективы и била кувалдой по голове.

Это не вымысел. Мои герои вписывали свои строчки дрожащей рукой, а их слезы размывали чернила. Они все еще смеются, огорчаются, ошибаются и надеются. Многим я уже не смогу пожать руку, а несуществующие номера телефонов все еще хранятся в старой записной книжке. Иногда хочется услышать их голоса до боли в груди, а звучит лишь тихое эхо. Но их поступки, их любовь, их боль навсегда вписаны в эти страницы.

Они жили среди нас с вами. Они продолжают звучать в моих абзацах. Они — часть неудобной правды, которую больно принимать.

Этот автобиографический роман, выросший из реальных событий, всколыхнёт ваши воспоминания, заставит задуматься и плакать. Здесь будет горе и счастье, победы и падения. Все как в жизни. В вашей. В моей.

Это история, которая началась задолго до меня. История, что напоминает о себе пылью старых фотографий в кожаном чемодане с пряжками и горьким дымом несбывшихся надежд целых поколений.

Здесь не будет красивых сказок. Герои этой книги ходят по тем же улицам, что и вы. Смеются вашим же смехом. Плачут вашими слезами. Многим я чищу кресты на кладбище от высокой сорной травы. Другие ещё держатся, цепляясь за жизнь желтыми ногтями и дешёвой водкой.

Я пишу эту книгу для своей матери. Для моей Валентины. Чтобы каждая строчка стала памятником той любви, что я не смогла спасти, но которая подарила силы снова увидеть живой в моих главах.

Когда-нибудь и моё имя появится в списке забытых телефонных номеров. Но пока – слушайте.

Глава 1. Первый вкус жизни

Во дворе, деловито поднимая лапы в ярко-жёлтых сапогах, копошились куры, индюки и прочая живность. Мне до ужаса не хотелось пачкать свои сандалии, но каждый раз в них оказывалась уйма песка, а колготки на коленках становились чёрными или, ещё хуже, зелёными. Иногда я за что-то цеплялась и падала в траву, и почти всегда прямиком в куриный помёт.
Мать только улыбалась, собирая в огромный алюминиевый чан гору грязного белья. Включала газ и кипятила в узком запылённом коридоре, который служил и входом, и кухней, и даже маленькой гостиной. Когда вода булькала в огромной лоханке, мне становилось не по себе и прямо до ужаса страшно. Никакая сила не заставила бы мои ноги подойти к огромному пыхтящему чудовищу. На меня и голос повышать не требовалось, я вовсе не из племени любопытных детей. Скорее из пугливых.
Но сегодня особенный день. С утра в голове крутилась одна мысль, а скорее всего мне хотелось сделать пакость. Этим словом моя мать называла всё, что ей не нравилось. А это точно бы ей не понравилось.
Возле сарая появился огромный чёрно-серый король с большой головой, жёлтыми глазами и огромной красной бородой. Злющий-презлющий индюк всегда поглядывал на меня с недоверием. Я тоже не питала к нему особой симпатии: несколько раз он махал крыльями, распускал хвост, открывал свой большущий клюв и орал на меня что есть мочи:
— Глю-глю-глю-глю-глю...
Сегодня же я вооружилась веником, который стащила у матери, пока она лепила пельмени, и шла на войну.
Завидев меня, король двора распустил хвост, как обычно, и загорлопанил. Я же, вынув веник, замахнулась, норовив хлопнуть его по огромной спине. Но у меня абсолютно ничего не получилось, а он, рассвирепев, припустил за мной что есть силы.
— Мама, мамочка, открывай скорей двери! — кричала я и бежала ко входу.
Она вышла на порог и спрятала меня за своей спиной, а воинственно настроенная птица отступила.
— Ага, я же тебе говорила не трогать Фёдора. Ишь, как он сегодня набычился! Характер у него ах — мужик, да и только!
— Мам, мне не нравится, как он на меня смотрит!
— А ты не дразни — и вы подружитесь!
— Ни за что! — я надула губы и пошла в комнату.
Моя мать всегда называла своих питомцев разными именами: белая курица — Ефросинья, коричневая — Софьюшка, а чёрный петух и вовсе Иннокентий. Да что с этого толку, когда названные персонажи через какое-то время оказывались в большой кастрюле. А я очень любила куриный бульон, где плавала картошка и огромные кусочки моркови. Когда мама готовила, весь дом пропитывал запах лука и петрушки.
Наша семья занимала не целый дом, а половину. А через забор, где огород плотно порос бурьяном, жила другая семья, которых моя мать строго называла «лодыри Лопуховы».
В детстве не сказать, чтобы я часто проказничала, но мама считала меня большой выдумщицей. Это чистая правда, мамы никогда не врут. Я уговаривала отца выпустить собаку из будки. Он похлопывал её по рыжей спине, и тогда огромный пушистый хвост моей любимицы колыхался из стороны в сторону, напоминая мне пальму из детской книжки. Кстати, собаку так и звали — Пальма. Так вот, когда Пальма забегала в комнату и металась взад-вперёд, задевая стулья. Начинались наши обычные игры: отец сажал меня на спину, собака бегала между его ног, вставала на задние лапы, пытаясь меня достать. У неё был огромный розовый язык, который лизал что не попадя. Я же смеялась во всё горло и пыталась дотронуться до самых высоких шкафов.
На первый взгляд наши шалости казались безобидными: «Мы с отцом играли в лошадку и подъехали к буфету, полному всяких премудростей».
Несмотря на то, что мне исполнилось три года, я заглядывалась на посуду. А уж её в нашем доме уместилась целая уйма. Но больше всего мне нравилась японская фарфоровая чашечка с нежным розовым цветком. Мои руки сию минуту потянулись к ней, и тут Пальма неожиданно залаяла как неприкаянная. Руки отца дрогнули, а я уцепилась за секретер с посудой.
Знаете, что я вам скажу: не только соседи Лопуховы были лодырями. Мой папаша тоже не блистал особыми талантами что-либо сделать, и поэтому верхняя часть секретера оказалась не закреплённой скобами. Она задрожала и начала накреняться прямо на нас. Я дико закричала, отец отскочил, схватив меня на руки, собака метнулась во двор, а мать бежала с огорода, ожидая увидеть самое худшее.
Шатающийся ящик с посудой на длинных деревянных боковинах не удержался и рухнул на середину комнаты. И что вы думаете? Не уцелела ни одна тарелка, в том числе и японская чашечка. Я заорала и заплакала, и мне казалось, что мать меня отшлёпает. Знаете, в общем-то и было за что.
Она села на стул и почему-то смеялась без умолку, смотрела на отца и называла его старым ослом. А потом сказала, что я избавила её от мытья посуды, и теперь мы будем есть прямо с кастрюли черпаком — и снова засмеялась.
В общем, мать моя была просто необыкновенная. Это я сейчас об этом говорю, но тогда я об этом ничегошеньки не знала. Ну, это же просто мама, понимаете. Это самый главный человек. Она меня взяла на руки, поцеловала в щёки и сказала, чтобы я не поддавалась на авантюры этого лысого идиота, — показывая на отца.
С матерью они часто ругались и кем только не называли друг друга. Ну, тогда мне казалось, что это делают абсолютно все, и я не обращала на них никакого внимания.
Моя мать ещё до замужества получила двухкомнатную квартиру в частном секторе. А о том, что мы живём на Украине, я узнала намного позже. Ну а в три года я всегда любила глазеть через высокий забор, рассматривая, что же за мир находится за пределами нашего двора.
Через тонкий штакетник виднелась улица с такими же незамысловатыми домами, как и наш. Цветы устилали пространство возле заборов. А деревья часто забрасывали свои головы на крыши одноэтажек. Тогда мама говорила, что крыша у соседей скоро сгниёт.
— Мам, ну почему? Это же красиво!
— Красиво, но никуда не годится. Собирается мусор, и крыша покрывается мхом. Понимаешь?
И она смотрела на меня так, будто я действительно могла понять, что лучше делать с соседскими крышами.
И всё же она умела видеть красоту там, где другие не замечали ничего.
В родительской спальне стоял огромный шкаф с круглыми боками и выпуклыми дверцами. Но больше всего меня манили зеркала. Конечно, мать не разрешала тыкать в них пальчиками.
— Крошка моя, но это никуда не годится! Я ничего не увижу в этом мутном зеркале!
Она часто повторяла это, натирая поверхность кухонным полотенцем до блеска, а потом прикладывала к груди тонкий муслин для вечернего платья. Глаза её горели, когда она смотрела на меня и восторженно заявляла:
— Что ж, этот необъятный бегемот, наша Кларочка, будет доволен!
— Мам, а что такое бегемот?
— Вот придёт через пару дней на примерку, тогда и увидишь! — смеялась она, а потом добавляла: — А вообще-то это огромное животное с большим пузом. Сходим в зоопарк, я тебе покажу, обязательно, обещаю...
Моя Валентина умела ловить оттенки заката даже на фарфоре.
— Иди-ка ты сюда, — говорила она, — посмотри в окно. Кстати, оно у нас выходит на запад. Знаешь, какого цвета сейчас солнце?
Оно отражалось в двух фарфоровых чашках, которые она недавно купила, и они казались мне двумя спелыми яблоками — не просто красными, а багряными.
— Да, и никаких складок на скатерти, — рассуждала она, посматривая на белое полотно с кружевами.
Потом брала большой утюг, к которому мне строго-настрого запрещали приближаться, и убирала все складки до единой. Видно, для неё это имело особое значение.
В её доме каждая деталь подчинялась негласным правилам. Недостатки становились достоинствами, а любое дело, доверенное другим, вызывало лёгкое раздражение.
— Тебе ничего нельзя доверить, — говорила она отцу. — Лучше я сделаю это сама.
И действительно, у неё всё получалось настолько красиво, что и я частенько хватала кусок ткани из огромного мешка в углу и кружилась перед зеркалом. Конечно же, в тайне от матери, когда она уходила в магазин, я пробиралась к пузатому шкафу, дула на стекло и рисовала детские картины, а на следующий день зеркало всё равно улыбалось кристально чистым отражением.
— Художник растёт в моём доме, сразу видно, — и в этих словах звучала не просто уверенность, а некое удивительное предвидение, что позволило мне намного позже создавать невообразимые миры в своей голове.
Понимаешь это далеко не сразу.
Когда тебе исполняется пять лет, мир кажется таким, каким его создали для тебя взрослые. Даже необычная семья с множеством странных ритуалов...
...Как тогда, в день примерки тёти Клары. Пока мать хлопотала с платьем, я, притихшая в углу, прикладывала к себе обрезок муслина, заглядывала в зеркало и даже провела крохотной ручкой по волосам.
— Валентина, глянь-ка на свою дочь, — вдруг загадочно улыбнулась тётя Клара. — У неё к пяти годам вкус лучше, чем у моего покойного мужа. Уже примеривается, как маленькая женщина...
Мать оторвалась от булавок, и её взгляд, скользнув по мне с куском ткани, стал каким-то острым. Потом она посмотрела на необъятную женщину и выпалила:
— Да будь ты неладна! Тоже мне, доморощенная пророчица. Клара, не смущай ребёнка. Она просто играет.
А потом, уже обращаясь ко мне, тише и мягче добавила: — Это не твоё, моя птичка. Тебе подойдёт совершенно другое. Белое с розовым, моя черноглазая пуговка.
— А ты бы, Кларочка, меньше котлет к обеду накладывала, а то скоро и шести метров на платье не хватит.
— Ладно тебе, Валя, сама знаю, что похожа на огромного бегемота. Ну что ж поделать, люблю я поесть!
Они с мамой всегда по-доброму обзывали друг друга, абсолютно не смущаясь и ни грамма не щадя мои детские уши.
Я любила, когда мама смеялась; нравилась мне и тётя Клара, которая всегда приносила мне что-нибудь эдакое. Нет, конфеты, шоколад я не любила, а вот старые брошки, открытки и всякую мелочь из чулана этой необъятной женщины — даже очень.
Думаю, что мою мать можно с уверенностью назвать странной, даже необычной: острой на язык, доброй, но в то же время очень строгой и категоричной.
Где-то потом, спустя много лет, приходит осознание: то, что для других кажется странным, для меня оставило в памяти первый вкус жизни.
И всё же первые воспоминания, доказывающие, что я существую в этом мире, связаны не с матерью, не с подругами, а именно с мужчиной. Вернее, с мальчиком.
Окно, выходящее на задний двор, неохотно впускало через густые капроновые тюли тусклые, осторожные лучи заходящего солнца. На паутине за облезлой рамой сидел толстый паук с крючковатыми, подвижными лапами. Рядом с ним, в ловчей сети, колыхался мусор, засохшие насекомые и всё, что он не успел сожрать на обед или ужин. Кто теперь разберёт.
Уже несколько дней я наблюдала, как веснушчатый , мальчишка, гоняет мяч по соседней улице. Я тайком пробиралась в мамину комнату и смотрела на свои худенькие плечи, прямые чёрные волосы, которые прикрывали уши, и чёлку, лежавшую тоже совершенно ровно над бровями.
Потом выбегала во двор и вплотную прилипала к забору, мальчишки шумели, дрались и спорили. Так повторялось несколько дней: он приходил и уходил, гоняя мяч с другими сорванцами, а после заметил мои глаза, таращащиеся из-за двух заборных штакетин.
— Эй, иди к нам! — помахал он рукой.
— Мне мама не разрешает!
— А ты иди без спросу, открой крючок на калитке и выходи.
— Лучше ты зайди ко мне во двор, — я промямлила.
Но он тут же подошёл, открыл калитку и показал, как ловко можно отбивать мяч от каменных плиток на дорожке. Мама услышала этот шум, вышла на порог и спросила:
— А кто это у нас тут в гостях?
— Мама, это Серёжа, он живёт через несколько домов от нашего. Можно, он будет приходить играть?
Мама почему-то ничего не ответила, но и не прогнала моего нового друга.
В полуденное время мы часто играли в догонялки, когда мать позволяла мне выйти ненадолго за калитку. Серёжа ловил меня за платье чумазыми руками. Мне это нравилось, но я вырывалась и бежала дальше, в надежде, что этот момент повторится снова и снова.
Я ни минуты не сомневалась, что понравилась своему кавалеру.
В голове появилась картинка, как Серёжа угощает меня мороженым (хотя я не знала, какое оно на вкус) и может даже, он наконец-то перестанет меня дразнить.
В тот вечер меня не интересовали ни игры, ни разговоры с родителями.
Длинные золотистые волосы Алёнки, моей любимой куклы, блестели каплями янтаря в мягком свете из-под абажура в гостиной. Моё отражение в зеркале смотрело огромными глазами хитрющей пигалицы с блестящими чёрными волосами, уже почти до плеч.
«Красивая», — пронеслось в голове.
У меня абсолютно не было опыта в обольщении пятилетних мальчишек в залатанных шортах. А именно столько лет исполнилось моему предмету обожания.
Взглянув на себя ещё раз в зеркало, я представила себя в новом розовом платье с белыми кружевами, которое мама обещала сшить через несколько дней: буду настоящей принцессой. А может, даже королевой.
Я осторожно стащила со стола не дошитое платье без рукавов и приложила к себе и закружилась по комнате.
— Что это ты тут делаешь? — Мама появилась неожиданно. — Ты что, на бал собираешься?
— Мамочка, я думаю, что Серёже понравится. Может, ты мне ещё купишь белые ленты, как у Светки Лопуховой?
На тот момент казалось, этого вполне достаточно, чтобы пленить сердце юного джентльмена. Во всяком случае, я в этом не сомневалась.
— Вот ещё! У тебя и так красивые волосы, тебе и ленты не нужны, — мама почему-то странно на меня смотрела и заглядывала в глаза, как будто выискивала там нити какого-то заговора.
Тем временем в моей груди поселилось непонятное ощущение чего-то тёплого и сладкого. Я снова видела Серёжины ресницы и две веснушки на кончике носа. Тайна горела внутри, и я берегла её. Для таких трепетных грёз у меня было вдоволь времени, всё благодаря матери.
С ней мне точно повезло. Ни садов, ни занятий. «Вздор — все эти издевательства над детьми», — говорила Валентина и целовала меня в макушку. Знакомые удивлялись её спокойной дочери. Стоило сказать: «Сиди здесь», — и я часами не сходила с места. Они и не догадывались, что творилось у меня в голове. Со скукой мы были незнакомы. Даже в том возрасте в моей голове прорастали удивительные ветви фантастических миров. Поэтому в эту ночь я очень плохо спала, просыпалась и думала о завтрашней встрече. Утром Иннокентий заорал на весь двор.
А я не могла и представить, чем обернётся новый день. Моя горячо любимая родительница уже догадалась о моих душевных порывах. И собиралась безжалостно вырвать эти глупости с корнем. Так она поступала с сорняками на грядке.
— Для твоего же блага, — объявила Валентина, застав меня у калитки. — Не станешь же ты продолжать общаться с этим голодранцем? В его хате окна годами немытые, а по углам возле забора горы хлама!
— Но мама, Серёжа...
— Все они, мальчишки, в этом возрасте — глупые, безумные существа, — перебила она, и в её голосе прозвучала знакомая сталь. — Я-то уж знаю. Сама через это прошла. Какой батька— такой и сын! Вырастают, вроде ума должны набраться, а прежними дураками и остаются.
Я попыталась возразить, что мы просто друзья, но мать лишь вытерла руки о фартук и закрыла дверь на ключ.
— Свадебное платье тебе шить ещё рановато, птичка. Ты борщ сварить не умеешь, кастрюлю как следует отчистить — тоже. И постель свою заправлять не научилась. Какая из тебя невеста?
Императрица вынесла вердикт. И всё тут. Хоть печати на бумаге не ставила, но её слово оказалось крепче любого штампа. А мои сладкие грёзы запутались в паутине жирного паука.
—А Витёк!? — сказала мама, видя, как я таращусь на дрожащую ловчую сеть. — Так это тоже лодырь, скоро обед, а он ни одной мухи ещё не словил.
Моя горячо любимая Валентина, обожаемая всем сердцем мать, сочетала в себе удивительные противоречия. Её улыбка могла растопить лёд. Но в той же груди билось сердце вольнодумной особы, непокорной, яростно категоричной, не признававшей полутонов.
Валентина создала особую вселенную. Со своими законами.
Где я была не ребёнком, а, пожалуй, маленькой соратницей.