Поле чудес, или как я стала крестьянкой

Первые шаги в новой жизни

Проснувшись на следующий день, я поняла, что больше не могу жить в этой грязи. Хижина, в которой я оказалась, была настоящим свинарником.

Она была маленькой и тесной. Стены, сложенные из грубых брёвен, почернели от времени и копоти. В углу стояла печь — массивная, из грубого кирпича, с трещинами, через которые пробивался дым. Над печью висел котёл, покрытый слоем сажи.

Пол был земляной, утрамбованный, но в некоторых местах проседал, образуя ямы. В углу стояла кровать отца — деревянная, с соломенным матрацем, который давно потерял форму. Моё же «спальное место» представляло собой груду тряпья в другом углу.

Всё это совершенно не внушало мне доверия и попахивало откровенной антисанитарией: грязный пол, заваленный пустыми бутылками и объедками, протекающая крыша, от которой пахло сыростью и плесенью, — всё это вызывало у меня отвращение.

Я не могла больше терпеть. Если уж мне суждено жить в этом теле, в этом мире, то я хотя бы попытаюсь сделать его немного лучше.

Я встала с пола, на котором спала, и огляделась. Отец, как обычно, храпел на своей кровати, не обращая внимания на происходящее.

Я решила начать с уборки. Сначала собрала все бутылки и вынесла их за пределы хижины. Потом взяла старую тряпку и начала вытирать пыль с полок и стола.

Это было нелегко — грязь въелась так, что приходилось тереть с усилием. Но я не сдавалась. Каждый чистый угол, каждая вымытая поверхность давали мне чувство маленькой победы.

Когда я добралась до угла, где стояла печь, то обнаружила там старую корзину с тряпьём. Разобрав её, я нашла несколько относительно чистых вещей, которые можно было использовать для уборки.

Среди них была грубая щётка с облезлой щетиной и кусок мыла, который, судя по всему, использовался для стирки. Я смастерила подобие швабры из палки и тряпки и начала мыть пол. Вода, которую я нашла на заднем дворе, слегка попахивающая тиной, быстро стала грязной, но я не останавливалась.

Когда по моим внутренним ощущениям прошло около трех часов безостановочной уборки, я, наконец, добралась до печи.

Печь была настоящим сердцем хижины, но выглядела так, будто её не чистили годами. Внутри лежали обгоревшие поленья, а зола высыпалась через трещины. Я решила почистить её, чтобы она снова могла греть и готовить.

Сначала выгребла золу, потом скребла стенки щёткой, стараясь удалить слой сажи. Это было нелегко — сажа въелась так, что приходилось тереть с усилием. Но я не сдавалась. Каждый чистый угол, каждая вымытая поверхность давали мне чувство маленькой победы.

К полудню хижина преобразилась. Она всё ещё была далека от идеала, но хотя бы теперь здесь можно было дышать. Я села на чистый пол, чувствуя усталость и легкое удовлетворение. Это был мой первый шаг к новой жизни.

Когда я вышла из хижины, чтобы выбросить мусор, то заметила, что на меня смотрят. Соседи, которые раньше не обращали на меня внимания, теперь стояли у своих домов и перешёптывались. Их взгляды были полны подозрения и любопытства.

Женщины, которые стояли у своих домов, были одеты в грубые платья из домотканой материи, с заплатами на локтях и подолами, испачканными грязью.

Их лица были измождёнными, с глубокими морщинами, которые явно говорили об их нелёгкой жизни. Они смотрели на меня с подозрением, будто я была чужачкой, вторгшейся в их мир.

«Марья, — окликнула меня одна из женщин, — что это ты там делаешь? Убираешься?»

Я кивнула, не зная, что сказать. Её тон был недружелюбным, и я почувствовала, что лучше не вступать в разговор. Но она не отставала.

«Странно это, — продолжала она. — Раньше ты никогда не убиралась. А теперь вдруг решила стать хозяйкой старому Петру?»

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

«Просто решила, что пора что-то изменить, — сказала я, стараясь звучать спокойно. — Не могу больше жить в грязи».

Она фыркнула и отвернулась, но я слышала, как она шепчет что-то своей соседке. Их взгляды были как ножи, вонзающиеся в мою спину.

Я поняла, что мои действия вызывали у них подозрение. Они не понимали, почему Марья, которая раньше была тихой и незаметной, вдруг начала вести себя по-другому.

К вечеру слухи уже расползлись по всей деревне. Я слышала, как люди перешёптывались, когда я проходила мимо.

«Говорят, она совсем с ума сошла, — говорила одна женщина. — Убирается, как будто её подменили».

«Может, и правда подменили, — отвечала другая. — Кто знает, что с ней случилось в лесу?»

Я старалась не обращать внимания на их слова, но внутри всё кипело. Я не могла понять, почему они так реагируют. Разве плохо, что я хочу жить в чистоте? Разве это так странно?

Вечером я решила поговорить с отцом.

Я подошла к нему и села рядом, стараясь не смотреть на бутылку, которую он держал в руке. Его лицо было красным, глаза мутными, но в них всё ещё читалось что-то вроде интереса. Он отставил бутылку в сторону и посмотрел на меня.

«Папа, — начала я, стараясь звучать уверенно, — мне нужно поговорить с тобой. Я хочу изменить нашу жизнь. Мы не можем так больше жить. Я могу работать, убирать, выращивать овощи. Мы можем сделать что-то лучше».

Он хмыкнул, как будто я сказала что-то смешное.

«Ты? — произнёс он, и в его голосе слышалась насмешка. — Ты, девка, хочешь что-то изменить? Ты думаешь, что у тебя хватит ума на это?»

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

«Я могу, — сказала я, стараясь не показывать, как его слова ранят меня. — Я уже начала. Посмотри вокруг. Хижина стала чище. Я могу сделать больше».

Он покачал головой, как будто я была ребёнком, который говорит глупости.

«Ты не понимаешь, как всё устроено, — сказал он. — Твоё дело — ждать своего суженого да быстрее замуж выходить. А не в хозяйстве ковыряться. Это не твоего ума дело».

Я сжала кулаки, чувствуя, как злость поднимается внутри меня.

«Но я могу помочь, — настаивала я. — Мы можем жить лучше. Я могу работать в поле, выращивать овощи, продавать их на рынке. Мы сможем заработать деньги».