Попаданка-целительница для лорда, которого предали

Глава 1. Я очнулась в теле девушки, которую привезли спасти умирающего лорда

Первое, что я почувствовала, была не боль. Холод. Он лежал на мне тяжелой сырой шкурой, забирался под кожу, в кости, в дыхание. Такой холод бывает в машинах скорой зимой, когда дверь распахивается настежь, а ты, не успев согреться после прошлого вызова, уже лезешь к новому телу — живому, полуживому, почти мертвому, неважно. Организм всегда понимает это раньше головы: опять придется бороться.

Я открыла глаза и сразу поняла, что это не потолок ординаторской, не белый пластик салона и не моя съемная квартира, где над кроватью тянулась дурацкая трещина, похожая на карту реки. Надо мной висел темный каменный свод. Неровный. Старый. В щели между массивными балками дрожал желтый свет, и от этого казалось, будто сам потолок дышит.

Я моргнула раз, другой. Свет не исчез.

Голова была тяжелой, как после удара. Во рту — сухо, на языке горький привкус, будто меня пытались напоить отваром из всего, что может испортить человеку жизнь. Я пошевелила пальцами и почувствовала под ладонью не простыню, а грубую ткань покрывала. Плотного, шершавого, чужого.

— Очнулась, — сказал женский голос совсем рядом.

Я резко повернула голову и тут же пожалела об этом. В висках вспыхнуло так, будто кто-то вбил туда два раскаленных гвоздя. У кровати стояла женщина лет пятидесяти. Высокая, сухая, с лицом, на котором доброта, кажется, никогда не жила даже временно. Темное платье, белый ворот, руки сложены на животе, взгляд оценивающий, без капли сочувствия.

Так смотрят не на больных. Так смотрят на вещь, которая либо пригодится, либо нет.

— Где я? — спросила я и не узнала собственный голос.

Он был ниже, мягче, чем мой. И чужой.

Женщина даже бровью не повела.

— В замке Рейнгард. Слава небесам, ты хотя бы способна говорить. Я уже начала думать, что настоятельница прислала нам не целительницу, а бесполезный кусок плоти.

У меня ушла секунда на то, чтобы уложить в голове услышанное. Замок. Рейнгард. Настоятельница. Целительница.

Еще секунда — чтобы медленно поднять руку к лицу.

Пальцы были тоньше моих. Кожа светлее. Костяшки уже, ногти коротко острижены, но не так, как у человека, который привык надевать перчатки на ходу, ловить в ладони ампулы и держать чужие запястья в приступе. Я резко села, не обращая внимания на тошноту, свесила ноги с кровати и увидела край длинной ночной рубахи. Слишком длинной. Слишком белой. Слишком не моей.

Это был не сон.

Тело всегда знает правду раньше разума. Я не понимала, как здесь оказалась, но уже понимала главное: я — не я.

— Зеркало, — сказала я.

Женщина поджала губы.

— Если у тебя есть силы на капризы, значит, тебя можно вести.

— Зеркало, — повторила я, и на этот раз она, кажется, услышала в моем голосе то, что я сама давно знала о себе: если я говорю так, лучше не спорить.

Она молча кивнула в сторону угла.

Там, у стены, стояло высокое зеркало в черной раме. Я поднялась слишком быстро, комната качнулась, но я все равно дошла, почти вцепившись пальцами в столбик кровати. И увидела женщину, которую никогда раньше не встречала.

Молодую. Лет двадцати трех, не больше. Тонкое лицо, светлая кожа, большие серые глаза, сейчас лихорадочно распахнутые. Волосы почти пепельные, тяжелой волной спускаются на плечи. Красивую, хрупкую, совсем не похожую на меня.

Я дотронулась до щеки. Она сделала то же.

У меня не было привычки падать в обморок от плохих новостей, но в эту секунду я очень отчетливо поняла, почему люди это делают.

Последнее, что я помнила из своей жизни, был ночной вызов. Гололед. Перекресток, на котором какая-то фура решила, что законы физики для слабаков. Женщина за рулем, кровь на подушке безопасности, плачущий ребенок на заднем сиденье, мужик с телефоном, который не помогал, но очень старательно всем мешал. Я помнила сирену, скользкую дорогу, собственные руки в чужой крови и тот дурацкий миг, когда фары ударили сбоку слишком близко.

Потом — темнота.

А теперь — сероглазая незнакомка в зеркале и замок, о котором я никогда не слышала.

Я медленно повернулась к женщине.

— Кто я?

Наконец-то в ее лице мелькнуло что-то похожее на недоверие. Настоящее, живое.

— Элира Норвен, — сказала она после паузы. — Ты была прислана из обители святой Мереты по просьбе настоятельницы Севры. И если ты вздумала после дороги лишиться памяти, то выбрала для этого неудачный день.

Элира Норвен. Имя не отозвалось ничем. Ни пустым воспоминанием, ни образом, ни хотя бы ощущением узнавания. Будто мне дали чужую одежду вместе с чужой жизнью и велели не задавать вопросов.

— Почему неудачный? — спросила я.

Женщина посмотрела на меня так, словно терпение было дорогой тканью, которую я недостойна трогать руками.

— Потому что лорд Эстен пережил ночь. И если он не переживет следующую, сюда полетят головы. В том числе твоя, если ты приехала лишь красиво стоять у постели умирающего.

На секунду все стало очень ясным.

Не весь мир. Не мое попадание. Не чужое тело. Но то, что от меня ждут прямо сейчас.

Пациент.

Умирающий мужчина.

Замок, в котором слишком все напряжены.

Опасность, которую уже можно почти потрогать.

Мозг, наверное, должен был сломаться на чем-то более экзотическом. На слове «лорд», например. Или на том, что женщина передо мной совершенно спокойно говорит о головах так, будто это часть хозяйственного распорядка. Но профессия, похоже, переживает даже смерть. Когда тебе сообщают, что есть тяжелый больной и времени нет, все остальное временно отступает.

— Что с ним? — спросила я.

— Если бы мы точно знали, ты была бы не нужна.

Плохой ответ. Раздражающий. Знакомый.

— Симптомы.

Она моргнула.

— Что?

— Лихорадка? Бред? Судороги? Рвота? Боль? Он в сознании? Дышит сам? Ходит? Есть раны? Когда началось ухудшение? Что ему давали? Кто лечил до меня?

С каждым словом ее лицо становилось все более неподвижным. Не потому, что она испугалась. Потому что не ожидала услышать это от той, кого, кажется, считала тихой храмовой мышью.