Попаданка на службе дракона-прокурора

15

Я никогда не боялась начальников. В молодости — потому что была еще глупая. В более зрелом возрасте — потому что выросла в профессионала и не давала поводов повышать на себя голос. И не позволяла этого делать.

Но Прозекуре меня пугает. Его гнев материален. И чреват он не лишением премии, взысканием или увольнением — мне даже понижение в должности не грозит! Он просто испепелит меня на месте!

И ничего ему за это не будет… В Эльдратории чешуйчатым позволено гораздо больше, чем простым людям. А уж что о высокопоставленным драконам и подавно.

В общем, сердце от страха проваливается в желудок и отчаянно бьется там в поисках выхода. Но я сижу с прямой спиной и не отвожу взгляда от бездонных потемневших глаз. Наш зрительный поединок затягивается. Пульс барабанит в висках, кулаки сами сжимаются под столом.

— Ты много на себя берешь, Стаут… — чеканит Прозекуре. Атмосфера в комнате накалена до предела, и его ледяной тон не снижает градуса напряжения, а наоборот, только взвинчивает его.

— Я просто хочу понять, — произношу хрипло, мне становится трудно дышать.

— Ты знаешь, что сделали твои бывшие хозяева? — цедит дракон, и по его лбу пробегает рябь чешуек.

— Я знаю только, в чем их обвинили, — отвечаю низким голосом на пределе слышимости. — И если вы спросите меня…

— Я спросил твое мнение по совершенно другому делу! — обрывая меня Прозекуре опасным рыком.

— Так точно, господин прокурор, — я тянусь к воротнику и расстегиваю верхнюю пуговицу. В комнате душно. — Я считаю, что кто-то целенаправленно уничтожил семью Бишопов, для чего совершил подлог на уровне нотариуса. Паспорт Аксаны с неверной датой рождения — не подделка, и он каким-то образом оказался в ее папке.

Последние слова я сиплю в полуобморочном состоянии, легкие горят, а в глазах темнеет. Дышать всё сложнее. Прозекуре, кажется, сам того не осознавая, в своем гневе выжег кислород в закрытой комнате…

Но вдруг всё заканчивается. Прокурор вздрагивает, щелчком пальцев гасит пламя в очаге, и кислород с ревом наполняет комнату, гудит в каминной трубе. Становится свежо и зябко. Прокурор несколько секунд с тревогой вглядывается в мое лицо, пока я судорожно хватаю ртом воздух. Потом едва заметно выдыхает.

— Мы зхакончили, Стаут, — холодно произносит, поднимается и идет к выходу.

Покидаем Северную башню, возвращаем папки Кандеросу. Прозекуре неизменно предупредителен: все материалы несет сам, придерживает двери, подставляет локоть на крутых ступенях. Но при этом не произносит ни слова, а я не стремлюсь вызвать его на разговор.

Выходим на залитый рассветным солнцем двор. Стоит мне устроиться на спине дракона, как вся моя бодрость улетучивается, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь резко. Открываю глаза и не понимаю, где нахожусь. Я на не расстеленной кровати в своем платье, накрыта покрывалом. Осматриваю просторную светлую комнату. В щель между плотными шторами пробивается солнце.

Я поднимаюсь, подхожу к окну и раздвигаю шторы. В комнату врывается свет. Он заливает оливковые обои. Пляшет на дверцах высокого двухстворчатого шкафа из темного дерева, облизывает комод на четыре ящика из того же гарнитура. Свет отражается в трюмо и прячется в густом ковре под ногами.

У дальней от входа стены камин, над ним портрет темноволосого рыцаря в парадных доспехах. С огненно-янтарными глазами. У изображенного мужчины прослеживаются те же фамильные черты, что и у одного знакомого мне прокурора-деспота.

На стуле перед трюмо моя корзина. Не надо быть следователем, чтобы понять, у кого я в гостях.

Нахожу взглядом стоптанные ботинки, которые аккуратно стоят у кровати и блестят после полировки. Значит, у Прозекуре есть прислуга. Вряд ли господин начальник сам надраивал мою обувь.

Комната содержится в порядке, но жилой не выглядит. Значит, она предназначена для гостей. Я пока не понимаю, на каких я правах в ней, поэтому корзину оставляю там же, где та и стояла.

Выжав из увиденного максимум, обуваюсь и выхожу из комнаты. И тут же выцепливаю из воздуха аромат жареного лука. Иду на него, словно плыву над землей.

Я на втором этаже старинного богатого особняка. Он ухоженный, но довольно мрачный. Сразу чувствуется отсутствие женской руки: слишком всё аскетично.

Спускаюсь по дубовой лестнице на первый этаж и оказываюсь в холле. Тут просторно, уныло и полутемно. На стенах лишь портреты предков. Все темноволосые, янтарноглазые и с характерным суровым выражением лица, даже дети.

Запах ведет меня на светлую кухню. Цветы на подоконниках, зелень в горшочках, милые картины на стенах, радостные теплые цвета — сразу видно, что тут у прокурора нет власти.

Над чугунной плитой возвышается худой седой мужчина в старомодном голубом камзоле и белом фартуке. В этот миг мой желудок издает вой кита, и домоправитель (я уверена, что в доме больше нет прислуги, и этот старик тут и за дворецкого, и за повара, и за горничную) поднимает на меня бледно-голубые глаза.

— Госпожа Стаут! — приветливо шелестит он. — Вы как раз вовремя. Садитесь, — он указывает лопаткой на стол у стены. — Ваш обед.

Передо мной на стол опускается тарелка с яичницей, жареным беконом, карамелизированным луком и тушеными бобами. И два подсушенных ломтика ржаного хлеба.