Попаданка на службе дракона-прокурора

17

Мы с Прозекуре пару секунд смотрим друг на друга, переваривая услышанное.

— Ах, как интересно, — тянет наконец начальник и поворачивается к женщине. — Мы из прокуратуры, пропустите нас.

— Но… — всхлипывает та. — Из прокуратуры уже пришли… Они там, в кабинете.

— Всё интереснее и интереснее, — тихо произносит Прозекуре. — На простую смерть дознавателей не вызывают.

— Так это не простая смерть… — вновь всхлипывает женщина. — Хозяин… того… сам.

Прозекуре бесцеремонно отодвигает женщину и неумолимо вторгается в холл. Служанка замирает от неожиданности и с ужасом смотрит на господина Джустиса.

— Подр-р-робности? — низко рычит он.

— В-в-вы кто? — женщина беспомощно хватает ртом воздух. — Что вам надо?

Я подлетаю к ней, потому что вижу: стоит слишком сильно надавить, и она сломается. И ничего, кроме рыданий, мы от нее не услышим.

— Тихо-тихо… — перехватываю ее взгляд, кладу руки на плечи и начинаю мягко поглаживать. — Этот господин — главный прокурор, он начальник тех, кто к вам пришел.

Прозекуре с каменным лицом демонстрирует служанке перстень, и та сразу перестает всхлипывать.

— Расскажите, что сегодня произошло, — мягко, почти с лаской, спрашиваю я.

— Рано утром, после завтрака, господин Джонсон поднялся в свой кабинет и долго оставался там, пару раз выходил взять какие-то книги из библиотеки, кажется, даже бегал в контору, потому что дверь хлопала и горничная видела, как он поднимается по лестнице наверх, — начинает она, говорит уверенно, не отвлекается на то, чтобы вспомнить детали. Это признак того, что она уже несколько раз повторила историю. — Когда он не спустился с обеду, госпожа Джонсон велела мне позвать его. Я постучала, он не отозвался. Я открыла дверь и…

Тут она ломается. Губы дрожат, дыхание прерывается истеричными всхлипами.

Я поглаживаю ее по спине, тихо бормочу какие-то успокаивающие слова. Женщина сморкается, потом пытается вытереть слезы мокрым насквозь платком. Прозекуре прожигает нас взглядом и протягивает служанке сухой платок.

Служанка успокаивается, собирается с мыслями и продолжает:

— Он лежал лицом на столе, руки были на столе. Я подумала, что ему плохо, подбежала и попыталась его поднять. Попыталась повернуть голову, но шея была… твердая, будто напряжённая…Тогда я откинула его и… Праотец-дракон! Я никогда не забуду это лицо!

Она начинает мелко дрожать. Я слегка встряхиваю женщину и твердым голосом внушаю:

— Мне очень жаль, что вы увидели это. Но если вы хотите помочь разобраться в гибели хозяина, вы должны нам рассказать всё здесь и сейчас. Нельзя терять ни секунды.

Бедная женщина поднимает на меня красные глаза. Смотрит и часто дышит. Но потом все же справляется с волной слез, делает глубокий вдох, выдох и продолжает рассказ:

— Его вены. Они были почти черные и очень четко проступали под кожей. На лице застыла гримаса боли. Зубы стиснуты, губы словно сведены судорогой, глаза открыты. Взгляд стеклянный. Сосуды в глазах полопались.

— Яд гидры… — задумчиво кивает Прозекуре. — В малых дозах — лекарство от болезни сердца. В больших — страшнейшая отрава.

— У хозяина были запасы этого лекарства, — кивает служанка. — Ему прописал целитель.

Я отпускаю женщину. Она вытирает глаза платком Прозекуре.

— А с чего вы взяли, что Джонсон сам это сделал? — вкрадчиво рокочет прокурор.

И тут сверху доносится голос Уолтера Штаата:

— Господин Прозекуре! Да тут и думать нечего. Чужих в доме не видели. Шприц с лекарством, которого у покойного было с избытком, лежит на полу под его рукой. Мы тут сейчас быстро все оформим и освободимся.

— Я все же поднимусь, Уолтер, — раздувает ноздри Прозекуре и показывает мне полыхнувшими глазами, чтобы я следовала за ним.

Мы проходим в кабинет. На стуле тело нотариуса, откинуто в неестественной позе. Каким он был при жизни — непонятно, лицо застыло в маске страдания. На Джонсоне сорочка и жилет. Левый рукав закатан до середины плеча, на руке язва, от нее расходятся вздутые, черные, будто обугленные вены. Справа от него на полу валяется шприц. Прозекуре кидает мне тихо:

— Осмотрись, — и направляется к Уолтеру и стражнику, которые стоят у окна.

Я прохожусь по кабинету и осматриваю стол. Чернильный набор слева от Джонсона, рядом с чернилами на столешнице кофейные круги от чашек.

— Нет никакого сомнения, — докладывает самодовольным тоном Уолтер, — что это самоубийство. За полчаса до обеда Джонсона видели в конторе, он забрал какие-то бумаги. Потом, видимо, вернулся и… того….

Прозекуре подносит руку к переносице, устало закрывает глаза и с безнадегой выдыхает:

— И откуда ты, такой умный, взялся на мою голову?... — качает головой, а потом вдруг рявкает: — Стаут! В чем он не прав?

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к мужчинам. Сцепляю руки за спиной и тихо отвечаю:

— Во всем, господин прокурор…

— Подр-р-робности! — утробно рычит Прозекуре и выдыхает облачко дыма в лицо Уолтеру.