Попаданка в руки ледяного инквизитора

20

Софи оставалась неподвижной. Только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что жизнь ещё теплится в этом маленьком, измученном теле. Я бережно держала её на руках, чувствуя, как её лёгкие кости почти протыкают кожу.

— Мама... — её голос был тише шелеста падающих листьев, и я не была уверена, что действительно его слышала, а не вообразила. — Мамочка...

Я склонилась над ней, прижимая к себе её крошечное, исхудавшее тело.

— Тише, маленькая, — прошептала я. — Держись. Я найду выход.

Но Софи не пришла в сознание. Её лицо оставалось бледным и неподвижным, а дыхание — таким слабым, что приходилось прислушиваться, чтобы убедиться, что она всё ещё жива.

– Поищите вокруг себя. Найдите что-нибудь твёрдое. Камень, кусок металла, что угодно.

Девушки заворочались в темноте, начав ощупывать пол вокруг себя.

— Здесь! — вдруг воскликнула Эмма. — Кажется, это кусок кирпича или камня.

Я на ощупь взяла протянутый мне предмет. Тяжёлый, с острым краем — достаточно увесистый, чтобы нанести серьёзный удар.

— Поищите ещё, — скомандовала я, внезапно ощутив прилив энергии. — Должно быть что-то ещё.

— Здесь что-то есть, — послышался голос Кристины из дальнего угла. Она пыталась говорить громче, но её голос всё равно звучал как шелест бумаги. — Какой-то металл... Не могу вытащить.

Я осторожно уложила Софи на тряпки и, превозмогая слабость, на четвереньках добралась до Кристины. Мои пальцы нащупали холодный металл — обломок старой ржавой трубы, застрявший между каменными плитами пола. Я потянула изо всех сил, и труба поддалась с противным скрежетом.

— Железная труба, — сообщила я остальным. — Довольно тяжёлая.

— Откуда здесь труба? — слабо удивилась Нора.

— Какая разница? — возразила я, сжимая находку. — Главное, что теперь у нас есть чем защищаться.

Я вернулась к двери, внимательно изучая её на ощупь. Массивные петли, толстое дерево, обитое металлическими полосами. Даже с трубой мы не сможем выбить её.

— Нужен план, — пробормотала я, и в моей голове начала формироваться идея. — Лучшая защита — это нападение.

— Что ты имеешь в виду? — слабо спросила Вера.

— Когда они придут за кем-то из нас, мы должны быть готовы, — я говорила твёрдо, пытаясь вселить в девушек уверенность. — Я встану здесь, у двери, с трубой. Когда они войдут, я ударю первого, кто появится.

— А если их будет несколько? — в голосе Лины звучало сомнение.

— Кто из вас может стоять? — спросила я вместо ответа. — Кто сможет помочь?

В темноте послышалось шуршание — девушки пытались подняться.

— Я смогу, — тихо произнесла Кристина. — Дай мне кирпич.

— И я попробую, — добавила Эмма. — Хотя бы отвлеку их.

— Хорошо, — кивнула я. — Вот что мы сделаем. Я встану за дверью с трубой. Кристина — рядом со мной с кирпичом. Когда дверь откроется, мы нападём на первого, кто войдёт. Остальные должны кричать, шуметь — это отвлечёт их и даст нам преимущество.

— А что потом? — спросила Нора. — Даже если мы справимся с первым, наверху могут быть ещё.

— Будем решать проблемы по мере их поступления, — отрезала я. — Сначала нужно выбраться из этой темницы. У тебя есть план получше?

Нора промолчала.

— Я осторожно перенесу Софи в самый дальний угол, — продолжила я. — Нельзя, чтобы во время схватки кто-нибудь упал на неё.

Я на ощупь добралась до девочки и бережно взяла её на руки. Она была такой лёгкой, словно птичка с полыми костями. Дыхание почти не прощупывалось. Я устроила её в дальнем углу, как могла, укрыв тряпками.

— Теперь нам остаётся только ждать, — произнесла я, возвращаясь на свой пост у двери.

Время тянулось мучительно медленно. В кромешной темноте невозможно было определить, сколько прошло — час или пять минут. Чтобы не сойти с ума от ожидания, я решила разговорить девушек.

— Расскажите, как вы здесь оказались, — попросила я. — Это поможет скоротать время и не даст нам уснуть.

Некоторое время стояла тишина, затем Лина заговорила — её голос был слабым, но в нём наконец появились живые нотки:

— Я работала в прачечной на Речной улице, — начала она. — Моя мать умерла два года назад, а отец... он пьёт, и денег вечно не хватает. Я кормила всю семью — двух младших братьев и сестрёнку. — Она сделала паузу, и я услышала, как она сглотнула. — Я возвращалась домой поздно, всегда одной и той же дорогой. В тот вечер было особенно темно, шёл дождь. Я спешила, хотела успеть заштопать перед сном штаны братика — он порвал их, играя на стройке. Я их даже не заметила, пока меня не схватили за руки. Двое мужчин... один зажал мне рот, другой связал руки. Потом мешок на голову и... — она запнулась. — И я очнулась здесь.

— Кто сейчас заботится о твоих братьях и сестре? — тихо спросила я.

— Никто, — её голос дрогнул. — Может быть, отец образумится, когда поймёт, что я не приду. Но вряд ли.

— Не говори так, — возразила я. — Мы выберемся, и ты вернёшься к ним.

— Меня схватили на рынке, — прошептала Эмма, словно желая сменить тему. — Среди бела дня. Я выбирала ленты для платья — мой жених, Томас, назначил день свадьбы. — Её голос потеплел при упоминании жениха. — Он служит в городской страже. Я хотела быть красивой для него. Подошёл какой-то мужчина, хорошо одетый, с приятными манерами. Попросил помочь донести покупки до кареты, сказал, что щедро заплатит, а деньги были очень нужны для приданого... — Она сделала паузу, и я почти физически ощутила, как горько ей вспоминать об этом. — А потом ударил по голове, когда мы завернули за угол. Никогда не думала, что доброта может стоить мне жизни. Что Томас делает сейчас? Ищет меня? Или решил, что я сбежала?

— Если он любит тебя, то ищет, — твёрдо сказала я. — И не прекратит поиски.

— У меня даже не было времени попрощаться, — всхлипнула Эмма.

— А меня просто выкрали из собственного дома, — голос Веры был едва слышен. — Я жила одна, родители умерли от лихорадки год назад. У меня была маленькая, но своя хижина на окраине и небольшой огород. Я собирала травы и продавала настои на рынке. В тот вечер я варила успокаивающий отвар, чтобы отнести его соседке — у неё плохо спал новорождённый. — Она помолчала, тяжело дыша. — Они взломали дверь ночью, когда я спала. Я даже закричать не успела. Накинули мешок на голову и вытащили на улицу, а там в повозку и сюда. Интересно, — её голос стал почти мечтательным, — мои цветы ещё живы? Или засохли без полива?