Попаданка: Знахарка для его Величества!

Глава 1. Угарный газ и цена жизни

Остановка сердца ощущается вовсе не как ослепительная вспышка или внезапный обрыв кинопленки, как это любят показывать в дешевых мелодрамах. Это просто тяжелая, душная бетонная плита, которая медленно и неотвратимо ложится на твою грудную клетку, спрессовывая легкие до состояния тонкого бумажного листа. Я отлично помнила резкий химический запах больничного антисептика, сухой щелчок дефибриллятора в руках коллеги и мерзкий, тягучий непрерывный писк кардиомонитора. Тот самый звук, который возвестил всему отделению, что блестящий клинический фармаколог и токсиколог Алена Тополева завершила свой земной путь в возрасте сорока пяти лет прямо на рабочем месте. Обширный инфаркт миокарда на фоне тотального, многолетнего хронического переутомления.

Но в современных реанимационных палатах не пахнет старой мочой, слежавшейся гнилой соломой, спорами плесени и ржавым железом. И там точно не бывает такого ледяного, пробирающего до самых костей могильного сквозняка.

Мозг, выдрессированный годами работы в экстренных ситуациях, включился раньше, чем я рискнула открыть глаза. Паники не было. Когда ты десять лет назад похоронила собственную единственную дочь, умершую от стремительного анафилактического шока на твоих же руках, а потом молча пережила развод и добровольно превратила себя в бездушную медицинскую машину, бояться смерти становится просто смешно. Я умерла там, в своем мире. Это был зафиксированный медицинский факт. Значит, то место, где я нахожусь сейчас - это новая вводная, которую нужно проанализировать.

Я сделала осторожный, пробный вдох. Ребра тут же отозвались тупой, но вполне терпимой болью. Переломов нет. Медленно, контролируя каждое микродвижение, я провела руками по своему телу. Кожа была чужой. Мышцы под ней ощущались непривычно молодыми, плотными, но критически истощенными. Пальцы покрывали грубые, застарелые мозоли, которых у врача высшей категории не может быть в принципе - это были руки человека, годами ковырявшегося в жесткой земле и стиравшего белье в ледяной воде.

На мне было надето нечто вроде примитивного суконного мешка с прорезями для головы и рук. Ткань нещадно колола воспаленную кожу при каждом движении. Нижнего белья не обнаружилось вовсе. Пальцы привычно легли на сонную артерию на шее. Пульс - около девяноста ударов в минуту. Температура воздуха - не выше десяти градусов по Цельсию.

Я заставила себя сесть, прислонившись ноющей спиной к склизкой, влажной каменной стене, и наконец открыла глаза. Вокруг стояла абсолютная, непроницаемая темнота. Каменный мешок. Жить можно. Вопрос только - зачем и как долго.

Ответ на этот сугубо философский вопрос пришел минут через десять. В конце невидимого коридора лязгнул тяжелый металл. Звук отодвигаемого, плохо смазанного засова с грохотом ударил по барабанным перепонкам. В образовавшуюся под потолком щель хлынул тусклый, дрожащий желтоватый свет.

По выщербленным каменным ступеням спустились двое. Впереди тяжело ступал здоровенный детина в засаленной кожаной безрукавке поверх грязной льняной рубахи, держащий в вытянутой руке мутный слюдяной фонарь. А вот второй визитер заставил меня мгновенно подобраться и сфокусировать зрение.

Он двигался абсолютно бесшумно, с расчетливой грацией сытого, уверенного в себе хищника. Никаких расшитых золотом парчовых камзолов или нелепых кружевных воротников, которые я смутно помнила по историческим фильмам. На нем был строгий, идеально подогнанный по широкой фигуре кафтан из очень плотной темной шерсти. Я машинально, как исследователь, отметила: такая ткань не только отлично держит тепло в неотапливаемых замках, но и способна надежно смягчить скользящий удар кинжалом. Широкий кожаный пояс с массивной серебряной пряжкой перетягивал талию, на поясе покоились ножны.

Лицо у мужчины было спокойным, черты резкие, словно вытесанные из мореного дуба мастером, который не терпел излишеств. Никакой садистской ухмылки или торжества. Этот человек явно пришел сюда не наслаждаться моей беспомощностью, он пришел делать свою рутинную, грязную работу. От него едва уловимо пахло дорогим пчелиным воском, лошадиным потом и качественным оружейным маслом.

- До рассвета меньше часа, Серафима, - произнес он, остановившись в двух шагах от меня. Голос оказался глубоким, ровным и абсолютно безразличным к моей судьбе. - Государь Всеволод не склонен к милосердию, когда дело касается покушения на его родную кровь.

Я молчала, жадно впитывая и структурируя информацию. Серафима. Значит, именно так зовут ту несчастную деревенскую женщину, чье забитое тело я заняла. Государь. Рассвет. Смертная казнь. Клиническая картина моей новой жизни прояснялась с пугающей скоростью.

- Кто тебе заплатил? - мужчина сцепил руки в плотных перчатках за спиной, рассматривая меня сверху вниз. - Кто велел подсыпать отраву в вино княжича Ярополка?

- Отраву? - мой новый голос прозвучал так хрипло, словно голосовые связки долго терли битым стеклом.

- Не придуряйся, ведьма, - процедил он. Без театрального гнева, скорее с профессиональной чиновничьей усталостью. - Твои травы нашли на дне кубка. Ярополк не доживет до полудня. Я глава тайного сыска, Гавриил Казаков. Мое время стоит дорого, а твое уже почти вышло. Скажи мне имя заказчика, и я обещаю, что тебе не будут дробить кости на колесе на потеху черни. Мой человек просто свернет тебе шею прямо здесь. Это быстро и почти не больно.

Щедрое предложение. В моем родном времени за умышленное убийство давали пожизненный срок, здесь же - предлагают выгодный бартер на легкую смерть в обмен на признательные показания.

Я чуть приподняла подбородок, глядя прямо в его холодные, потемневшие от недосыпа глаза.

- Мне нужна вода, - совершенно спокойно сказала я, не меняя сухой интонации.

Конвоир с фонарем шагнул вперед и коротко, с профессиональным оттягом ударил меня наотмашь свободной рукой. Кулак впечатался в скуловую кость. Голова резко дернулась, затылок больно ударился о холодный камень стены, а слизистая рта порвалась о собственные зубы. Во рту мгновенно разлился знакомый солоноватый привкус железа.