После измены. Верни мне сына!

Глава 6

– Что ты собирался сообщить мне в тот вечер? Что за серьезный разговор затеял тогда?

Клим молчит. Буравит меня взглядом, но меня не пронять, я вздергиваю подбородок, не отводя собственный взгляд.

– Долго собираешься молчать? На что надеешься? Что вопрос решится сам собой, Клим? – выплевываю я с горечью, а сама всё смотрю на мужа и смотрю неверяще, ведь он мне не отвечает.

Внутри разливается неприятный холод, от которого немеют конечности, и я усмехаюсь от мысли, что он даже соврать грамотно не может.

– Я не отвечаю, потому что ты спрашиваешь ерунду. Неужели ты думаешь, что я бы тебя бросил? – нападает вместо ответа на меня Клим, и я отшатываюсь.

На этот раз наступает моя очередь молчать. Лицо мужа искажено напряжением, уголки губ поджаты, брови сдвинуты к переносице, глаза мечут молнии. И с каждой секундой молчания он становится всё более мрачным, как и я – опустошенной.

– Неужели ты настолько плохого мнения обо мне, Геля?

Голос его охрип, немного срывается и даже дрожит. Он прикрывает глаза, сжимает ладони в кулаки, но мне становится вдруг всё равно, обидела ли я его, сказала ли что-то не то.

Смеюсь от этих мыслей, пугает, что вообще подумала об этом в такой дурной ситуации. Когда муж предал, неужели я могу еще думать о том, сказала ли что-то не то?

– Отойди, Клим, я хочу уйти, – решительно говорю я и хочу пройти мимо него, но он снова загораживает мне проход.

Хватает за плечи, сжимает слегка, но я дергаюсь. Вот только вырваться из хватки не удается. Он не причиняет мне боли, но держит крепко.

– Что еще? – с раздражением спрашиваю я.

Мне уже стало лучше, страх пропал, что с малышом что-то случилось, и всё, чего я сейчас хочу – это уйти. Не видеть предателя-мужа, а ретироваться и зализать кровоточащие раны.

– Ты не в том состоянии, чтобы… – начинает он, но я злюсь от его слов только сильнее. Не понимаю, зачем он меня удерживает, неужели думает, что сумеет меня загипнотизировать и заставить забыть о том, что я увидела?

– В каком, по-твоему, я состоянии? – усмехаюсь, ощущая, как начинает подрагивать подбородок. – В состоянии беременной дурочки, которой можно продолжать врать? Или удобной жены, которая должна терпеть, пока ты играешься в семью на два фронта?

– Перестань, – шепчет он, сжимая сильнее мои плечи. – Я не играюсь. Я пытаюсь разрулить… всё это.

– Разрулить? – переспрашиваю я. – Ты залез в постель к своей подчиненной, сделал ей ребенка, теперь молчишь и делаешь вид, что это… не знаю даже, как назвать… несчастный случай? А меня просишь подождать, пока ты там всё разрулишь? Ты сам слышишь себя, Клим?

Он морщится, будто я его ударила. Но я этого не делала, хотя видят небеса, мне хочется этого больше всего на свете.

– Что мне было делать? – выдыхает глухо. – Она грозилась пожаловаться дяде, поднять скандал, написать жалобу. У меня куча висящих пациентов, операции, очередь на плановые… Если бы сейчас начался шум… меня бы просто сняли с должности, уволили. Тебе что, нужен муж-бездельник без работы и перспектив? С беременной женой на руках?

– А мне, по-твоему, нужен муж-псевдогерой, который жертвует женой ради собственного кресла? – отрезаю я. – Точнее, женами. Официальной и запасной.

– Это не так, – он чуть встряхивает меня, будто хочет, чтобы я перестала артачиться и прониклась его объяснениями. – Я не собирался бросать тебя. Никогда. Я… запутался, да. Я виноват. Но я не собираюсь делать из Евы жену. И никогда не собирался.

– Но ребенка ты от нее признавать собирался, – поднимаю брови. – Потому что боишься судов, жалоб, дяди-главврача, да? Боишься, что твое светлое будущее накроется медным тазом?

Он сжимает челюсти так, что по скулам ходят желваки.

– Это мой ребенок, – выдавливает он. – Нравится тебе или нет, но он тоже ни в чем не виноват.

– В отличие от меня, да? – у меня вырывается невеселый смешок. – Ну хоть кто-то у тебя не виноват в этой истории.

Мы какое-то время просто смотрим друг на друга. В воздухе повисает тяжелая, вязкая тишина. Я вдруг очень ясно понимаю: если сейчас останусь, если сейчас проглочу всё это, дальше будет только хуже. Завтра он опять скажет “подожди, я всё решу”, послезавтра – “не время, Еве нельзя нервничать”, а через год я так же буду сидеть где-нибудь на кухне и слушать, как он “не хотел, всё случайно”.

– Я тебе больше не верю, – спокойно говорю я, сама удивляясь, насколько ровно звучит мой голос. – Ни одному слову.

Он дергается.

– Геля…

– Слышишь? – перебиваю его. – Не верю. И знаешь, что самое мерзкое? Ты даже сейчас не можешь честно сказать, что тогда хотел мне сообщить. В тот вечер. Ты до последнего оставляешь себе запасной выход.

– Да что ты от меня хочешь услышать?! – срывается он. – Что я собирался уйти? Этого ты так добиваешься? Да, черт возьми, да! Я думал, что, возможно… – он запрокидывает голову, выдыхает, словно вытаскивает из себя слова раскаленным крючком. – Что, возможно, мы с Евой… Если бы ты тогда не сказала…

Кажется, мир на секунду перестает существовать. Звук его голоса уплывает куда-то вдаль, стены кабинета размазываются, как в плохой компьютерной игре с глючной графикой.

Вот он – тот ответ, которого я вроде как добивалась. И который на самом деле не хотела слышать.

– То есть ты действительно собирался… – губы сами складываются в кривую усмешку. – Сесть вечером за стол, съесть мой ужин, выслушать мою новость, а потом сообщить, что мы… не сошлись характерами? Или что?

Он молчит. И это молчание говорит всё за него.

Мне хочется ударить его. Или себя – за то, что когда-то верила ему безоглядно. Но вместо этого я просто выдыхаю и ощущаю, как внутри что-то окончательно ломается, но при этом становится странно пусто и тихо. Как в квартире после переезда, когда вы уже вывезли мебель.

– Всё, – говорю я. – С нас двоих хватит.

– Что ты имеешь в виду? – напрягается он.

– Я ухожу, – повторяю уже в третий раз, выдергивая плечи из его захвата. – Из твоего кабинета, из этой больницы, из твоей жизни – в каком угодно порядке. Я не буду сидеть и ждать, пока ты соизволишь “разрулить” свой бардак.