После измены. Верни мне сына!

Глава 7

Я вываливаюсь из такси, ноги подкашиваются, как у новорожденного теленка, и мир вокруг плывет. Ключ в замке дрожит, пальцы не слушаются, и я едва не роняю сумочку. Дверь наконец поддается, и меня обдает знакомым запахом дома – чаем с мятой и чем-то теплым, что тетя всегда печет по выходным.

В голове крутится только одно: как я сюда доехала? Такси. Больница. Клим с его признаниями – всё смешалось в кашу, и я даже не помню, как назвала адрес водителю. Руки трясутся, живот тяжелый, как камень, и малыш внутри толкается, будто чувствует, что мама на грани.

– Геля, ты вернулась? – слышу голос тети из кухни. На плите что-то шипит, в воздухе витает запах жареного лука и мяса. – Я тут нажарила котлет, наварила борща, еще пирожки с капустой в духовке допекаются. Садись, поешь.

Голод? Его нет. Внутри только пустота и ком, который давит на горло так, что глотать больно. Я швыряю сумку в угол прихожей, она падает с глухим стуком, и я опускаюсь на табуретку. Ноги не держат, колени дрожат, и что-то внутри лопается с шумом.

Я сама не замечаю, как начинаю рыдать. Громко, навзрыд, как в детстве, когда мама умерла и я пряталась под одеялом, чтобы никто не слышал. Слезы капают на пол, на руки, на живот, который выпирает под футболкой, и я даже не пытаюсь их стереть. Пусть текут. Может, с ними уйдет хоть часть этой боли.

– Что случилось, деточка? – тетя, услышав мои вопли, выбегает из кухни. Обнимает меня за плечи. Ее ладони теплые, пахнут тестом и укропом. – Ну-ну, не плачь. Что-то с ребеночком? Где болит?

Горло сжимается, слова застревают, и я просто всхлипываю, уткнувшись в ее плечо. Ткань фартука намокает от моих слез, но тетя не отстраняется. Гладит меня по спине, как в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленки.

– Ассистентка... Ева... она от Клима беременна, – наконец выдавливаю я сквозь всхлипы, и слова жгут язык, как кислота. Каждое, как нож в сердце. – Уже на последней неделе, вот-вот родит. Всем рассказывает, что он на ней женится. А я... я дура слепая... Все знали, кроме меня. Он скрывал. А еще прятал меня, как будто стыдился…

Тетя замирает. Ее руки на моей спине каменеют, и я чувствую, как она напрягается. Глаза ее сужаются, губы сжимаются в тонкую линию, и я даже в слезах удивляюсь, как зло звучит ее голос, когда она цедит слова сквозь зубы:

– Козел какой. Предатель паршивый. Я так и думала! Не зря мое сердце чуяло неладное и трезвонило! – она почти рычит. – Не плачь, родная. Мы уезжаем. Прямо сейчас. Я соберу твои вещи, поедем ко мне в деревню. Там тихо, воздух чистый, родишь спокойно, без этого стресса. Уж я-то о тебе позабочусь получше неверного мужа.

Она отстраняется, вытирает мои щеки краем фартука и решительно идет в комнату. Я сижу, уставившись в стол, где стоит ваза с искусственными цветами – подарок Клима на прошлую годовщину. Как же я была счастлива тогда. Думала, это навсегда. А теперь...

– Теть... – шепчу я, но она уже шуршит в шкафу, вытаскивая мой старый чемодан на колесиках. – Куда я поеду? Беременная, на таком сроке...

– В деревню, к себе! – отрезает она, не поворачиваясь. Кидает в чемодан мои вещи: кофты, штаны для беременных, белье. – Там свой дом, огород, куры. И областная больница не так уж и далеко. А Клим пусть со своей потаскухой разбирается, – последнюю фразу она выплевывает со всей злостью, что у нее есть.

Я встаю, подхожу к двери комнаты, опираясь о косяк. Живот тянет, и я машинально глажу его, чтобы успокоить малыша. Он снова толкается, сильно, будто протестует против всей этой суматохи.

– Как же я рожать буду, тетя Аглая? – всхлипываю я, голос дрожит. – Там фельдшер один на весь район, а роддом бог знает где. Сто километров до больницы.

Тетя поворачивается, в руках у нее пачка моих документов из ящика. Паспорт, полис, обменная карта из поликлиники. Она подходит, берет меня за руку.

– Тридцать два километра, девочка моя. Встанешь на учет в райцентре, говорю же, – говорит она твердо, глядя мне в глаза. – Моя подруга там врач, акушерка с тридцатилетним стажем. Она всё устроит. УЗИ сделает, анализы возьмет. Лучше, чем в этой городской больнице. Не переживай, родная. Мы справимся.

Я киваю, хотя внутри притаился страх. Хоть родом я из деревни, но со школьного возраста ездила в город на учебу. Считай, что полжизни в городе провела, а затем и вовсе перебралась на совсем.

Городская я, привыкла к клиникам, к специалистам. А деревня... Но выбора нет. Клим предал, наш дом – больше не мой. И я не готова оставаться здесь. Не могу. Не могу…

Не после того, как Клим выбрал Еву. Как побежал к ней, оставив меня одну.

Решительность тети придает и мне сил.

Через час чемодан набит, тетя хватает свою сумку, и мы выходим.

Едем молча. Я смотрю в окно: огни города, пробки, люди с пакетами. Все живут своей жизнью, а моя рушится.

Дорога на такси занимает два часа, я дремлю урывками, просыпаюсь от толчков на ухабах. Деревня встречает нас тишиной, никакой городской суеты. Лишь один человек, загоняющий овец в сарай виден с дороги. Улица пустая, только собака где-то лает. Поворачиваем к тетиному дому, тому, где я прожила всё детство.

А когда видим его и встаем у забора, замираем от шока.

Сердце ухает в пятки. Дом как после бомбежки. Окна выбиты, стекла валяются на земле осколками, дверь нараспашку.

Заходим внутрь и видим полный разгром. Мебель перевернута.

– Господи Иисусе... – шепчет тетя. Ноги ее подкашиваются, она хватается за косяк двери. – Кто это сделал? Зачем? Ну как так?!

Я стою, как вкопанная. Знаю одно, ночевать здесь нельзя. Крыша-то цела, но внутри хаос. Диван разодран, посуда разбита, даже иконы на стене сорваны.

– Всё перерыли, – бормочет она, поднимая упавшую фотографию в рамке. Это мы с ней пару лет назад, у реки. – Деньги искали? Но у меня ж ничего нет! Что за идиоты?!

Я обхватываю живот, страх накатывает волной. Куда теперь? Малыш снова пинается, и я шепчу: "Тсс, все будет хорошо". Но не верю. Тетя выходит, идет по соседям, чтобы выяснить, видел ли кто чего. Как назло, никто ничего не знает.