После измены. Верну вас, семья!

Глава 2

На подоле моего платья кровь.

Меня трясет, пока я смотрю на пропитавшуюся алой жидкостью ткань. Неверяще качаю головой и едва ли не плачу, так как впадаю в панику.

– Нет-нет, солнышко мое, маме еще рано тебя рожать, – шепчу я, обхватывая свой немаленький живот, так как плод крупный. – Еще ведь целых четыре недели до родов. Чего же ты так спешишь?

Назар всё это время суетится рядом. Звонит в скорую, чертыхается, что по пробкам они будут добираться не один час. Затем связывается с бригадой врачей из своего медцентра, подхватывает меня на руки, кричит что-то маме, а я ничего не слышу.

Всё отходит на второй план. Единственное, что имеет для меня сейчас значение – это моя доченька, жизнь которой, возможно, под угрозой.

Даже боль от возможного предательства мужа меня волнует сейчас постольку-поскольку. Я стараюсь задвинуть эту боль глубоко внутрь себя, чтобы меня не корежило каждый раз, когда он ко мне прикасается.

До больницы меня довозят быстро, сразу же садят на каталку и отправляют на всевозможные УЗИ и анализы. Оказавшись в умелых руках, я немного расслабляюсь, так как пружина напряжения меня отпускает, но я всё равно внимательно слежу за лицами врачей. Боюсь пропустить нечто важное. Боюсь, что случилось что-то непоправимое.

Моя кроха не шевелится, не пинается, как обычно, и меня накрывает волной страха.

– Преждевременная отслойка плаценты, Назар Халидович, – слышу я вдруг, как мой акушер-гинеколог разговаривает с мужем. – Будем госпитализировать и наблюдать. Возможно, придется делать кесарево.

Цепенею. Кесарево?

Холодный липкий пот течет по коже, тело обдает испариной, а сердце так гулко и рвано стучит, что у меня кружится голова.

– Всё же было хорошо. Вы выяснили причины отслойки? – хмуро спрашивает Назар, и еще до того, как ему отвечают, я догадываюсь, что ему ответят.

– У вашей жены высокое артериальное давление. По предыдущим анализам всё было хорошо, так что могу лишь предположить, что у нее был стресс, вызванный шоком, он и привел к таким последствиям.

Едва не плачу, когда до меня окончательно доходит, что из-за моего чрезмерного любопытства к разговору свекрови. Ведь узнать о возможном предательстве мужа оказалось для меня таким потрясением, что я подвергла своего ребенка угрозе, и если с доченькой что-то случится… Я себе этого никогда не прощу.

– Назар, – шепчу я, протягивая к нему руку, когда он заканчивает разговор и подходит ко мне ближе.

Сейчас его поддержка мне нужна так сильно, что я забываю обо всем на свете. Даже о гнусных слова свекрови, которым уже не верю. Она ведь меня недолюбливает, так что я не удивлюсь, если весь ее разговор был предназначен чисто для моих ушей. Хотела заставить меня страдать. И у нее это слишком хорошо получилось.

– И с тобой, и с ребенком ничего плохого не случится, Алев, – твердо и уверенно произносит Назар и целует мои руки. Всегда так делает, когда и ему самому нужна моя поддержка.

Это так сильно трогает меня, что я уже не в силах удержать слезы. Всхлипываю, второй рукой размазывая по щекам влагу, и сглатываю горький ком, чтобы протолкнуть его по гортани вниз.

– Обещаешь? – дрожащим голосом прошу я мужа.

Заглядываю ему проникновенно в глаза и ищу там что-то, что даст мне неоспоримую уверенность в положительном исходе.

– Обещаю, – надрывно шепчет он и неожиданно прикрывает глаза. Словно скрывает от меня их блеск и собственные сомнения.

Этого оказывается достаточно, чтобы заставить меня переживать сильнее, и я вздрагиваю, ощущая лютый холод, который пронизывает даже мои кости.

– Скоро сюда приедет Полина Хованская, Алев. Она лучший оперирующий акушер-гинеколог. Ты будешь в надеждых руках, я об этом позабочусь.

Он пытается меня успокоить своими словами, но выходит ровным счетом наоборот.

Я вскидываю голову и замираю, глядя на него испуганными глазами.

– Оперирующий? – повторяю глухо, надеясь, что ослышалась. – Мне будут… делать кесарево? Это уже точно?

Халид хмурится, явно едва сдерживает собственные эмоции, но, в отличие от меня, не может себе позволить демонстративно паниковать. Но я слишком хорошо знаю своего мужа и вижу, что он переживает. И довольно сильно. Просто проживает весь этот негатив в себе, что меня всегда пугало. Я боюсь, что однажды его сердце просто-напросто не выдержит.

– Ничего не точно, родная, – вздыхает Назар, отвлекая меня от посторонних пугающих мыслей. Полностью сосредотачивает мое внимание на себе. – Просто мне будет спокойнее, если она будет в зоне минутной доступности.

– Сейчас уже поздно, а ты ее из дома вырвал, – бормочу я совсем уж неуместное.

Мне ведь сейчас нужно думать о себе и ребенке, а не о чужом графике. Но когда я нервничаю, со мной такое бывает. Я начинаю нести всякую чепуху и то, что сразу приходит мне в голову.

– Это ее работа, за которую я отваливаю немалые деньги, – цедит Назар, сверкая темным взглядом. – Надо будет, вся больница съедется, оторвав свои задницы от диванов, чтобы тебя осмотреть.

В груди разливается жгучее блаженство от одной только мысли, что Назар переживает и за меня, и за нашего ребенка. Это значит, что ему не всё равно. Что он нас любит. Что заботится о наших жизнях.

На какое-то время мне даже кажется, что всё будет хорошо, ведь иначе быть не может, но когда в больницу приезжает Полина Хованская, вокруг меня развивается бурная деятельность, а вот женщина, на вид лет сорока и довольно суровая, с каждой пройденной минутой становится всё более хмурой.

– Немедленно готовьте операционную, – цедит она тихо одному из врачей, но я всё слышу. – Кесарево надо было делать час назад, идиоты. Вы чем думали?!

Меня накрывает холодным липким потом, а вот Назар в этот момент, как назло, отходит в сторону. Ему приходит какое-то сообщение, которое он читает так долго и внимательно, что я начинаю переживать, что мы ему не так нужны, как это гребаное СМС.

Его лицо неожиданно разглаживается, губы слегка дрожат, а в глазах… В глазах я вижу гордость.