После развода. Для нас уже поздно

3

Заснуть я даже не пытаюсь.
Это опасно, конечно, потому что от недосыпа эмоции становятся ещё острее, а в таких ситуациях лучше оставаться холодной, рассудительной, даже отстранённой.

Однако мои эмоции и так острее некуда. Каждая из них как осколок стекла, застрявший в сердце. И я боюсь, что если хоть чуть-чуть ослаблю контроль, они просто разорвут меня изнутри.

Муж не просто встретил другую женщину и изменяет мне. Он лгал мне с самого начала. Женился на мне из трусости. Не из любви, не из желания быть рядом, а потому, что иначе мой отец устроил бы скандал – страшный, с криками, угрозами, позором.

Толик не был готов к браку, хотя старше меня на три года. Когда мы познакомились, мне было всего девятнадцать. Можно сказать, что и я тоже не была готова заводить семью. Я только приехала в город из посёлка, чтобы поступать в институт, собиралась стать учителем. Думала, сначала построю карьеру, а потом заведу семью. Надеялась, что впереди меня ждёт светлое будущее, своя дорога, длинная и прямая.

А потом появился Толик. Яркий, остроумный, интересный, опытный,

Я влюбилась, конечно. Намертво. Первая любовь, та самая, которая обрушивается на тебя как внезапная весенняя гроза с молниями, громом и внезапным солнцем сквозь дождь. Я жила Толей, смотрела на него так, будто он единственный человек на свете. А он…

Видимо, он просто играл со мной. Решил позабавиться с сельской простушкой, доверчивой и восторженной.

А потом я забеременела. Сказала ему. Он побледнел, как мел, и спросил, нельзя ли что-нибудь с этим сделать. Это меня кольнуло. Вопрос был не просто неприятным, а… низким? Недостойным? Он прозвучал так, будто Толик впервые слышит о возможности избавиться от ребёнка, но при этом очень хочет, чтобы я сама это предложила. Я тогда сказала твёрдое «нет». Нельзя ничего сделать, кроме как растить и любить нашего ребёнка.

Он вяло улыбнулся, больше ничего не сказал, но потом исчез на несколько дней. Просто пропал. Ни звонка, ни записки. Я не знала, где он, и не пыталась выяснить — у меня не было времени расстраиваться. Да и, если честно, я не собиралась настаивать на свадьбе. Наверное, где-то глубоко внутри я уже тогда знала: Толик не готов заводить семью. А может, и не собирался никогда.

Я была слишком занята другим: нужно было рассказать родным о беременности. Мои родители были в шоке. У нас в семье строгие правила. Меня растили так, чтобы «до брака — ни-ни». А тут не просто отношения, но и ребёнок. Для них это было почти катастрофой. И хотя они меня любили, я видела, как изменилось их отношение ко мне. В голосах появилась жёсткость, в глазах тревога.

А потом я сходила к врачу и оказалось, что у меня близнецы. Два сердца внутри меня бились в унисон, и это было страшно и так прекрасно одновременно.

К тому времени Толик вернулся и вёл себя прилично. Сказал, что нам лучше пожениться. Не говорил, что любит. Не клялся в верности. Просто «лучше пожениться», будто речь шла о покупке мебели, а не о совместной жизни. Тогда-то мы и решили строить семью.

Неромантично, да? Не все браки начинаются на розовых облаках. Некоторые вытекают из обстоятельств, из чужого страха и собственной наивности. И всё же… Между нами было много хорошего. Были смех, редкие, но искренние признания, привычные вечера на кухне, общие мечты, которые мы строили, как башенки из детских кубиков — хрупко, но вместе.

За годы совместной жизни стало ещё больше хорошего. По крайней мере, мне так казалось. Я верила, что мы научились любить друг друга по-настоящему. Что Толик всё же выбрал меня, пусть и не сразу. Что мы вместе не только из-за детей, а потому что между нами есть нечто большее.

А теперь я сижу в темноте и думаю о том, что я прожила несколько лет в иллюзии.

Раздаётся звяканье ключей в замке, с мальчишника возвращается муж.
Я поднимаюсь и иду в прихожую.

Толик не включает свет, но в лунном свете, что пробивается из окна гостиной, мы видим друг друга достаточно ясно.

— Пацаны опять буянят? — спрашивает он усталым голосом, не удивляясь, что я не сплю.

Я не отвечаю. Просто стою и смотрю на него.

Он выглядит… обычно.
Уставший, да. Но в остальном такой, каким я привыкла его видеть: те же глаза, та же складка у губ, та же лёгкая небрежность в движениях. Не виноватый, не смущённый, не настороженный. Привычный.

И это как удар в грудь, от которого ты оступаешься и падаешь в пропасть.

Раз муж никак не изменился, раз не спешит сказать, что «нам надо поговорить», значит, он и правда всегда думал то, что сказал на записи. Это был не минутный порыв и не внезапное открытие. Он сказал это не в сердцах, не в минуту злости, не под влиянием чужих слов.

Это его постоянное состояние души.

Постоянная ложь.
Многолетняя уверенность в том, что мы с с детьми для него тяжкая ноша, а не любовь.

– Я сразу спать, – говорит он, проходя мимо меня в спальню. – Приходи, когда пацаны угомонятся.