После развода. Для нас уже поздно

7

Мы смотрим друг на друга.

Взгляд во взгляд.

Толя будто ждёт, что я сорвусь, закричу, брошу в него что-нибудь. Но я не реагирую на его слова. Чувствую, как холод внутри меня становится крепче, и этот ледяной кокон — единственное, что удерживает меня от того, чтобы рухнуть.

Спорить с его точкой зрения нет смысла, хотя, может, и хочется сказать, что работу с девяти до пяти проклятой не назовёшь, и что он починил что-то дома только один раз, когда у меня сломалось зарядное устройство для телефона. И то не починил, а купил мне новое. Хотя про мусор – это правда. Толик спец по мусору, потому что самой мне не справиться. Руки у меня две, и детей тоже двое. А мусора мно-о-ого.

Да что уж тут говорить…

Оказывается, Толику очень трудно и неприятно постоянно выносить мусор, после этого ему нужен «нормальный» мужской отдых.

Сочувствую. Бедняга.

На самом деле, мне не смешно. И вообще, я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Скорее всего, от досады. От обиды на саму себя, потому что позволила себе так легко поверить в глянцевую картинку, в этот уютный, придуманный мир, где у нас с Толей семья, дети, любовь. Я позволила себе играть в счастливую жену, как в театре, где зрителей нет, но роль надо исполнять до конца. И я исполняла — со всеми улыбками, ужинами, слаженной бытовой хореографией, как будто это и есть жизнь. И всё это время я не замечала, что он смотрит на меня иначе. Не как на любимую, не как на единственную, а как на обузу, на долг, который нельзя не выполнить, иначе придётся оправдываться и стыдиться самого себя.

Я с самого начала не заметила или предпочла не заметить, что Толя женился на мне вовсе не потому, что захотел. Не потому, что собирался по-настоящему быть мужем и отцом, разделять со мной радости и беды. А потому, что боялся осуждения и гнева моего отца, который подлил масла в огонь. И теперь Толя живет так, будто ежедневно совершает подвиг. Считает себя героем — человеком, который пожертвовал собой ради нас. Ради меня, ради детей. И именно поэтому он уверен, что ему нужны поблажки: выходные с друзьями, отпуска без семьи, долгие вечера вне дома. Ему необходимы, как он думает, «нормальные мужские радости», чтобы уравновесить то бремя, которое он несёт. А я всё это время живу у него под боком и ни о чём не догадываюсь. Слепая наивность. Глупая вера в то, что раз мы вместе, значит, мы любим друг друга.

Вот поэтому и досадно. Вроде как живешь жизнью, которую считаешь счастливой и интересной, радуешься мелочам, строишь планы, — а потом раз, оглянешься и обнаруживаешь, что за тобой чистый лист. Пустота, пустые годы. Потому что ты сама всё придумала.

И теперь что? Придется вспомнить, кто я такая без иллюзии, которая держала меня всё это время.

Наверное, так и надо было жить с самого начала. Но что уж теперь… Дальше придётся идти без Толи, без обмана. И, может быть, именно сейчас, в этой пустоте, когда нет ничего, кроме боли и разочарования, начинается настоящая жизнь. Та, где я больше не боюсь правды. Та, где я не притворяюсь. Та, где я — это я.

– Что молчишь? – спрашивает он с осуждением. – Знаешь же, что я говорю правду. Мы с тобой оба пытаемся сделать что-то приемлемое из патовой ситуации, и у нас получается, но это не значит, что мы счастливы и хотим этого. Не притворяйся, что это так.
– Я не притворяюсь. Я счастлива. Была.

– Ну а я – нет. – Фыркает и отворачивается. – Может, и к лучшему, что мы поговорили об этом, чтобы не было иллюзий.
– Да, в этом ты прав. Значит, у тебя другая женщина?

– Сказал же, что нет. Ничего постоянного я не завожу и вообще не собирался заводить, если бы не… случилось. Но иногда мне надо отдохнуть, оттянуться. Ощутить себя нормальным мужиком, который живёт в своё удовольствие. Я хорошо провёл время, а теперь вернулся домой. Теперь всё снова как всегда, никаких сбоев. Завтра поедем куда скажешь, будем делать что надо для детей. Белка в колесе продолжается. Так что ничего не изменилось, Соня. Не для нас с тобой. Дай мне номер, с которого тебе отправили видеозапись, и я разберусь. И впредь буду меньше трепаться, раз рядом такие люди.

Говорит тяжело, устало, мрачно.
Вот он какой, герой, несёт своё пожизненное наказание как олимпийский факел. И обычно не жалуется на Сизифов труд, а тут вдруг невмоготу стало, вот и высказался, а кто-то записал.

– Пойдём спать, Сонь! Всё равно молчишь, как будто язык проглотила. На правду не обижаются.

– А я и не обижаюсь. Правда – это хорошо. Правда делает тебя сильной.

Толя поднимается. Смачно потягивается, собираясь вернуться в постель. Смотрит на меня с насмешкой, через плечо.

– Ну и что ты собираешься делать с этой твоей новой силой?

– Не собираюсь, а уже делаю. Прошу тебя собрать твои вещи и уехать, — говорю тихо, ровно, но тем не менее твёрдо. — К друзьям, к подругам, в гостиницу… Мне всё равно куда.