После развода. Для нас уже поздно

9

К утру вещи Толи собраны.

Мной, конечно, а не им самим.

Он поднимается поздно, с трудом, будто его тело никак не может вспомнить, как это делается. Сначала переворачивается на бок, тяжело дышит, потом, кряхтя, сползает с дивана. Жалуется, что у него болит спина из-за неудобного дивана. Смотрит на меня исподлобья, обвиняюще.

Заходит на кухню и усаживается за стол, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего. Сидит и ждёт, когда я подам ему завтрак.

Сажусь напротив него, без еды, даже без кофе.

– Сегодня прохладно, поэтому из вещей я оставила тебе джинсы и рубашку, а остальное упаковала.

Толя морщится, трёт ладонями лицо, будто пытается стереть с него остатки бурной ночи. Не реагирует на мои слова, словно не понимает их значение.

– Напомни, куда мы сегодня тащимся? – спрашивает хрипло.

Мой бедный, усталый муж! Он полночи веселился и праздновал, а я в это время укладывала близнецов, потом возилась с ними, когда они проснулись и не могли успокоиться, потом паковала его вещи. Так что да, конечно, он устал намного сильнее меня.

– Мы сегодня делаем много всего интересного, – делаю ударение на «мы», – а ты, Толя, идёшь куда хочешь. Я собрала твои вещи, ты сегодня уезжаешь. Будешь жить в другом месте, мне всё равно где.

Хорошо, что близнецы в гостиной воюют за планшет, потому что не слышат ответ Толи. Он выдаёт несколько грубых и нелицеприятных фраз, таких, что даже воздух в кухне словно густеет. Потом он тяжело вздыхает, скрипит зубами.

– Слушай, не нагнетай прямо с утра, а? Давай поедем куда ты планировала, а потом ты успокоишься, и мы нормально поговорим.

– Да я вообще-то совершенно спокойна, – отвечаю ровно, не повышая голоса, и сама удивляюсь, насколько твёрдо звучат мои слова. – Но если ты хочешь, чтобы я стала ещё более уравновешенной, то тебе нужно уехать. Как я уже сказала, я приготовила твою одежду на сегодня, а остальное упаковала в чемоданы, они в прихожей.

Толя резко выдыхает сквозь сжатые зубы, так что челюсти хрустят, и вдруг с силой ударяет ладонью по столу. Деревянная поверхность дрожит, чашка подпрыгивает, ложка со звоном падает на пол.

– Значит так, слушай сюда. – Его голос уже совсем другой — низкий, жёсткий, будто отрезает куски воздуха. – Если ты думаешь, что у тебя есть право командовать в этом доме, ты очень ошибаешься. Кто здесь всех кормит? Я. Кто единственный приносит деньги в дом? Я. А это значит, что все команды исходят от меня. Это понятно?

Я молчу, сжав зубы так крепко, что ноют дёсны. Любое ответное слово может подлить масла в огонь. До этой ситуации я никогда не видела Толю таким. Обычно он ленивый, сонный, равнодушный, а сейчас передо мной другой человек — чужой, резкий, опасный. Он чувствует себя загнанным в угол и теперь будет кусаться и царапаться по полной, до крови, лишь бы защитить своё.

– Приму твоё молчание за знак согласия, – продолжает. – Теперь слушай, что я скажу, и выполняй, поняла? – Его голос становится ледяным, тяжёлым, каждое слово падает, как камень, и тонет в гулкой тишине кухни. – Я никуда не уеду из моей квартиры. – Он делает паузу, смотрит прямо на меня, словно вбивает этот факт, чтобы я не смела его оспаривать. – Это моя квартира, купленная на мои деньги. Я несу вас с детьми на своём горбу, поэтому имею право делать что хочу. Я поступил как честный человек, женился на тебе и продолжаю выполнять все твои прихоти по поводу семейных мероприятий. Так что молчи в тряпочку, поняла? И чтобы я больше не слышал о том, что ты меня куда-то выгоняешь или собираешь мои вещи. Даю тебе час на то, чтобы положить всё на свои места. А потом мы поедем куда ты собиралась, и у нас будет нормальный семейный день.

Его слова звучат так, будто можно просто перелистнуть страницу, вычеркнуть всё случившееся и сказанное, и вдруг снова наступит «нормально». Он не просит, а приказывает, и у него нет ни грамма сомнений, что я подчинюсь.

Снова ударив по столу, он встаёт и уходит в душ.

А я так и сижу на месте, не шелохнувшись. В голове колокольный звон, внутри всё онемело от шока.

Перебираю варианты действий один за другим, как карты в колоде, но каждая карта оказывается пустой.

У меня есть знакомые и друзья, но в этом городе все они — от Толи. Я познакомилась с ними через него, и он знал их дольше, чем я. Это значит, что если я вдруг решусь искать у них поддержки, никто не станет на мою сторону — разве что из вежливости. В их глазах он будет их весёлым и надёжным другом, мужиком со связями, с деньгами. А я? Я буду женой, которая что-то там не поделила и слишком много требует.

Я могу вернуться в родной город. Теоретически. Однако и там я не найду особой поддержки. Я уверена, что отец станет на сторону Толи. Ему вообще не следовало заставлять Толю на мне жениться. Возможно, тогда всё сложилось по-другому, спокойнее, честнее, и я не сидела бы сейчас в кухне с пустыми руками.

А теперь...

Если я вернусь в родной город и заявлюсь к родителям, то они пустят нас, но ненадолго. На несколько дней, не больше. Отец выскажет Толе всё, что накопилось — упрекнёт за измены, возможно, даже заставит дать мне обещание «больше не изменять». Пустое обещание, не стоящее ничего. А потом отец потребует, чтобы я вернулась к мужу. Что бы ни случилось, необходимо сохранить семью, — это непоколебимая позиция моего отца. Я слышала её десятки раз: семья — превыше всего, даже если внутри этой семьи боль и унижение.

В родном городе у меня есть друзья, но никто из них не сможет приютить нас надолго. У них нет лишнего места, а я не могу ворваться к ним со своими активными малышами, которые не сидят на месте ни минуты. К тому же я сейчас не могу выйти на работу: даже если бы очень захотела, детский сад нам не светит, няня — слишком дорого, а заработать достаточно для нас троих я не смогу.

Это тупик.

Моя душа словно покрывается ледяной коркой. Холод внутри расползается, парализует. Хочется кричать, ругаться, бежать куда угодно, лишь бы отсюда. Но некуда. Я связана по рукам и ногам. Дом, который должен был быть крепостью, стал клеткой.