После развода. Поздно сожалеть, милый

Глава 4. Не изверг

Катя

Я поеживаюсь, будто он плеснул на меня ледяной водой.

— Что? — переспрашиваю, не понимая, о чем он.

Артем не отвечает. Просто проходит мимо меня, будто я пустое место, открывает шкаф и начинает перебирать свои вещи. Достает рубашки, джинсы, складывает их в пакеты, которые принес с собой. Движения четкие, отработанные.

Я сижу на кровати в полном шоке и смотрю на него.

— Конечно, здесь, где еще мне быть, — говорю глухо, с трудом выдавливая из себя слова.

Артем останавливается, поворачивается ко мне.

— Катя, я думал, ты все поняла, — в его тоне слышится нетерпение.

— Что... что я должна была понять? — Голос дрожит, я вцепляюсь пальцами в край одеяла, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Он тяжело вздыхает, явно недовольный моей непонятливостью.

— Это моя квартира, куплена до брака, — произносит он медленно, раздельно, как будто говорит с иностранцем, который плохо понимает русский язык. — И я хочу, чтобы ты ее освободила.

Время замирает.

Биение сердца становится таким громким, что оглушает. Оно стучит в ушах, в висках, в горле. Бум. Бум. Бум. Как огромный барабан, заглушающий все остальные звуки.

Что?!

Я смотрю на него, моргаю, пытаясь убедиться, что правильно расслышала. Может, я еще сплю?

Но нет, он стоит передо мной, вполне реальный. И ждет ответа.

— Но куда я пойду? — округляю глаза в полном шоке.

Слова вырываются сами, без участия сознания. Голос звучит как-то тонко, я сама слышу в нем панику и ненавижу себя за это. Но не могу контролировать.

Артем пожимает плечами. Ему явно некомфортен этот разговор, он отворачивается, возвращается к шкафу, говорит из-за спины:

— К родителям или к этой своей подруге, как ее...

— Лена, — автоматически подсказываю я.

— Вот-вот, к Лене.

Он говорит это так буднично, так обыденно. Как будто обсуждает погоду, а не то, что выгоняет меня из дома, в котором я прожила семь лет, в который вложила столько сил, любви и времени!

Это я выбирала сюда каждую мелочь, перебирая десятки вариантов. Это я превратила эту квартиру в дом. В наш дом.

Я смотрю на полку у окна, которую мы вместе собирали. Точнее, он держал детали, а я читала инструкцию и подсказывала, что к чему прикручивать.

Смотрю на торшер в углу, который мы купили в тот дождливый субботний день, когда промокли до нитки, но все равно не пошли домой, а забрели в магазин света. Тогда мы еще не планировали ничего покупать, но увидели этот торшер, и я влюбилась в него сразу. Артем сказал: «Берем», — и мы тащили его под дождем.

Каждая вещь здесь хранит частичку меня. Частичку нас.

И теперь он просто говорит мне уйти. Как будто я здесь чужая.

— Ты же не можешь... — начинаю я, но голос срывается.

Артем резко оборачивается, и в его глазах вспыхивает злой огонь. Тот самый, что я видела вчера. Гнев. Раздражение. Желание поскорее закончить этот неприятный разговор.

— Катя, — припечатывает он, и в голосе звучит такая холодная решимость, что я невольно съеживаюсь. — Мы же уже все решили.

— Мы, — делаю ударение на этом слове, и внутри что-то начинает закипать, — ничего не решали. Решал ты.

Впервые за эти страшные двенадцать часов я чувствую не только боль и шок, но и злость. Она поднимается откуда-то из глубины, горячая, резкая, почти обжигающая.

Артем замирает на секунду, потом усмехается. Криво, неприятно.

— Пусть так, — соглашается он с показным безразличием. — Но раз уж все выяснилось, не вижу никаких причин продолжать и дальше изображать счастливую семью. На развод подам сам. Сегодня же можем съездить к юристу, если хочешь ускорить процесс.

Его тон такой бесстрастный, такой безразличный, будто он говорит о каких-то административных формальностях. Купить молоко. Оплатить коммуналку. Подать на развод. Все в одном ряду. Все одинаково незначительно.

В уголках глаз снова скапливаются слезы, горячие, предательские. Они жгут, давят, требуют выхода. Но я упрямо сжимаю губы, задираю подбородок. Нет. Он их не увидит. Не дам ему этого удовольствия. Не покажу, как больно. Хотя, наверное, уже поздно — он и так все видит.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать осколки себя, склеить их хотя бы временно, чтобы дожить до конца этого разговора.

— Сколько у меня времени? — словно со стороны слышу свой голос.

Он звучит сухо, безжизненно, как у робота.

Артем смотрит на меня оценивающе, и я вижу, как в нем происходит какая-то борьба. Он морщится, отводит взгляд, снова возвращается к пакетам.

— Не надо на меня так смотреть, Катя, — говорит он тише.

В голосе впервые проскальзывает что-то похожее на дискомфорт. Не раскаяние. Не сожаление. Не вина. Просто дискомфорт от неприятной ситуации.