После развода. Поздно сожалеть, милый

Глава 10. В чем подвох?

Артем

Я подъезжаю к дому, и в груди снова возникает это странное чувство. Не то чтобы вина. Нет, не вина. Просто... неловкость, что ли. Или дискомфорт. Не знаю, как это назвать. Я же все правильно делаю. Честно сказал Кате о своем решении, дал ей время собраться, не выгнал на улицу сразу же, как это бывает у некоторых. Но я не некоторые, я поступаю порядочно.

Когда поднимаюсь на нужный этаж, достаю ключи и открываю дверь.

Тишина. Никакого запаха ужина, никакого шума телевизора, как раньше. Катя всегда встречала меня, спрашивала, как дела, предлагала поесть.

Прислушиваюсь. Кажется, на кухне кто-то есть. Иду туда.

Катя сидит за столом, уткнувшись в ноутбук. Волосы собраны в небрежный хвост, на ней домашняя одежда: серая толстовка и джинсы. Она поднимает на меня взгляд, когда появляюсь в дверях.

Мрачный взгляд. Холодный. Без намека на улыбку или приветствие.

Молчит. Даже чаю не предложила.

Впрочем, ладно, я тут не за этим.

— Я приехал, — говорю больше для приличия.

Она кивает, но ничего не отвечает, лишь снова смотрит в экран ноутбука.

Ну что ж, как хочешь.

Разворачиваюсь и иду в гостиную. Открываю нужный ящик в комоде, достаю папку, проверяю, все ли на месте. Попутно заглядываю в спальню — просто из любопытства.

И вижу то, что и подозревал.

Все на своих местах. Вещи Кати на полках, ее одежда в шкафу, косметика на туалетном столике. Никаких коробок, никаких сумок, никаких следов сборов. Вообще. Как будто я ничего ей не говорил вчера и сегодня утром.

Я поджимаю губы. М-да, так и думал. Она надеется, что я передумаю. Что это просто эмоции, что я остыну и вернусь. Типичная женская логика: «Если я буду делать вид, что ничего не происходит, то ничего и не произойдет».

Только не в этот раз, Катя.

Я возвращаюсь на кухню с документы в руке и останавливаюсь напротив нее.

Начинаю максимально серьезным, безапелляционным тоном:

— Катя, завтра рано утром едем подавать заявление на развод.

Она поднимает на меня глаза. Прищуривается. Молчит.

Я продолжаю, предупреждая возможные возражения:

— До твоей работы, так что успеем. В девять утра нужно быть у ЗАГСа. Я заранее уточнил, во сколько они открываются.

Жена продолжает молчать. Смотрит на меня так, словно оценивает. Изучает. И во взгляде этом нет ни слез, ни мольбы, ни отчаяния.

Ну все, сейчас начнется, уверен.

«Артем, давай не будем торопиться. Подумай, не горячись. Я исправлюсь, все будет, как ты хочешь».

И так далее, и тому подобное.

В общем, вывалит весь женский арсенал уговоров. Оно, конечно, понятно, но мне не нужно от слова совсем: я принял решение, и я его не изменю. Меня ждет настоящее будущее, не вот это вот прозябание в рутине.

Так что я отодвигаю стул, бросаю папку на стол и сажусь напротив Кати. Кладу ладони, сцепленные в замок, на папку. Награждаю жену прямым, строгим взглядом. Таким, каким смотрю на подчиненных на работе, когда хочу показать, что шутки кончились.

Говорю твердо:

— Только давай без слез, хорошо? Понимаю, что ты еще на что-то надеешься, но...

— Когда? — вскидывает подбородок жена.

Я осекаюсь, не успев закончить мысль.

— Что — когда? — переспрашиваю.

— Во сколько именно нужно быть у ЗАГСа? — уточняет она деловито.

Я хмурюсь.

— К девяти, — отвечаю.

— Поняла, — кивает Катя. — Это именно то, о чем ты хотел поговорить?

Ледяной тон. Абсолютно ледяной.

Я киваю, смотрю на нее недоверчиво, жду подвоха. Ну не может же она так просто согласиться. Ни единого возражения. Вообще. Как будто я ее в кино пригласил, а не на подачу заявления на развод. Как будто ей плевать на меня.

Подумаешь, ушел любимый муж, эка невидаль.

Внутри начинает неприятно свербеть. Что-то тут не так. Нет, наверняка она просто набивает себе цену. Играет в эту игру. «Я сильная и независимая, мне все равно». А на самом деле внутри ревет и надеется, что сдамся.

Решаю прояснить все сразу, чтобы не оставалось никаких иллюзий.

— Катя, — говорю, наклоняясь чуть ближе, — я понимаю твои чувства. Знаю, что ты не хочешь расставаться. Но не надо уговаривать меня остаться. Это бесполезно.

В этот момент глаза жены распахиваются, и в них плещется изумление. Чистое, неподдельное изумление.

— С чего ты взял, что я стану это делать? — спрашивает она, и в голосе ее звучит что-то, чего я не могу определить.

Пожимаю плечами.

— Вообще-то, ты даже не начала собирать вещи, — объясняю очевидное. — Я зашел в спальню, а там все на своих местах, как и в гостиной. Никаких следов того, что ты восприняла мои слова всерьез. Никаких коробок, сумок, ничего. Значит, веришь, что я остыну, приеду через неделю, и ты уломаешь меня остаться.