После развода. Позволь тебя вернуть

ГЛАВА 3

Суббота. За окном солнце, редкость для октября.

Я стою на кухне, режу яблоки и думаю, что, может, сегодняшний день наконец будет нормальным. Без тестов, без врачей, без тупых мыслей.

Просто день.

Решила поехать к маме. Вернее, к Инге Семёновне, но я уже много лет зову её просто «мама». Она и есть мама, какой бы не была.

Мы не виделись около месяца — всё работа, суета, салон, потом эта беременность…

И вдруг захотелось туда — к ней, в ту большую трёхкомнатную квартиру, где пахнет яблочным пирогом, где занавески до пола и где у меня всегда было ощущение, что я не зря родилась.

Захожу в кондитерскую, беру её любимый торт — «Прага». Она его обожает, говорит, что у правильной женщины всегда должен быть кусочек шоколада в холодильнике.

Плюс фрукты — мандарины, яблоки, немного винограда.

Сажусь в машину, включаю радио.

Музыка какая-то старая, «Мираж». Я смеюсь: будто специально, под визит к маме.

Мама живёт на другом конце города. Дом старый, сталинка с лепниной и широкими подоконниками.

Когда я звоню в домофон, она отвечает почти сразу:

— Кто там?

— Это я, мам.

— Ленка? Ну наконец-то! Заходи, дверь открыта.

Поднимаюсь по лестнице, пахнет краской и чем-то пыльным.

Дверь приоткрыта, я толкаю плечом.

И сразу — этот запах. Её запах. Сухие травы, немного ванили и старых книг.

— Мам! — кричу из прихожей. — Я с тортом пришла, готовь чайник!

— Тортик? — появляется из комнаты, в халате. — Вот это уже серьёзный повод для встречи.

Она улыбается. Её улыбка всегда немного кривая, но тёплая.

Я ставлю пакет на стол, обнимаю её.

— Соскучилась, — говорю.

— Ну-ну, — ворчит она, — соскучилась она. Месяцами не звонишь.

— Работа, мама, сама знаешь. Салон, клиенты, девочки мои.

— Салон, салон… — вздыхает она. — Всё у тебя работа. А жизнь мимо идёт.

— Мам, ну не начинай.

— Я и не начинаю, просто констатирую факт.

Мы смеёмся. Я чувствую, как будто снова вернулась в юность. В то время, когда всё было просто: мама — дома, я — у неё на кухне, чай, разговоры, пирог.

Я достаю торт, разрезаю, наливаю чай.

— Ну, рассказывай, как ты там? — спрашивает она. — Салон твой процветает?

— Процветает. У меня теперь шесть мастеров, очередь расписана на две недели вперёд.

— Молодец. — Она кивает с одобрением. — Вот что значит не сдаваться.

Мы пьем чай, говорим про всё подряд — про соседей, про ремонт в подъезде, про её подругу Ларису, которая «снова к своей сестре не поехала, а зря».

И всё спокойно. Уютно.

И вдруг я понимаю, что не могу молчать.

Хочу сказать. Хочу, чтобы она знала. Пусть ругается, пусть волнуется — но знала.

Я ставлю чашку на стол, делаю вдох.

— Мам… я тебе кое-что скажу. Только не перебивай, ладно?

Она настораживается.

— Что-то серьёзное?

— Да.

— Ну, говори.

— Я беременна.

Она замирает.

Секунда — тишина.

Потом — как будто воздух в комнате сжался.

— Что ты сказала? — тихо, но голос дрожит.

— Беременна, — повторяю. — На раннем сроке.

Мама ставит чашку, не смотрит на меня.

— Господи, — шепчет. — Ленка… ты в своём уме?

— Мама, ну только без драмы. Всё хорошо. Врач сказал — всё в порядке.

— Какой врач? Где этот врач?

— В частной клинике. Нормальный мужчина, опытный. Я под наблюдением.

— Мужчина? — она вскидывает брови. — И ты ему веришь?

— А почему нет?

— Потому что тебе сорок два, у тебя сердце слабое с детства, давление скачет, а ты беременна! Ты вообще соображаешь, что делаешь?!

— Мама! — говорю резко. — Успокойся.

— Успокоиться? — она уже поднимается из-за стола. — Ленка, ты с ума сошла. Делай аборт срочно!

Я застываю.

— Что?

— Аборт. Пока не поздно. Это безумие. Ты себя угробишь!

— Мама, — шепчу. — Не говори так.

— А как? По-твоему, я должна радоваться? У тебя мужа нормального нет, семьи с ним нет, здоровья нет, а ты собралась рожать!

Я поднимаюсь. Руки дрожат.

— Мама, ты вообще слышишь себя? Это мой ребёнок. Мой! Я уже всё решила.

— Решила она! — кричит она. — Ты хоть раз в жизни думала не сердцем, а головой?

— Думаю как раз сейчас, — отвечаю. — И хочу, чтобы ты меня поддержала.

— Поддержала?! — она смеётся, нервно, зло. — Я, значит, должна смотреть, как ты себя в могилу загоняешь?!

Я отворачиваюсь к окну, пытаюсь не расплакаться.

На улице — всё то же солнце. Мир, кажется, даже не замечает, что у кого-то рушится изнутри.

И вдруг — шорох.

Тихий, но отчётливый.

Из спальни.

Я оборачиваюсь.

— Мам, у тебя кто-то там есть?

— Что? — она морщится.

— В спальне. Я слышала.

— Ничего ты не слышала. Это кот, наверное.

— Какой кот? У тебя же нет кота.

— Теперь есть, — быстро говорит она. — Подобрала на улице.

Я смотрю на неё. Что-то в её голосе странное.

Но спорить не хочется. Сил нет.

— Ладно, мам, я поеду, — говорю. — Разговора не вышло, поддержки я тоже не получила.

— Потому что ты беспечная дурочка, вот и всё, — бросает она.

Я беру сумку, ставлю чашку в мойку, не отвечаю.

В горле ком. Не от обиды даже — от пустоты.

Одеваюсь молча.

Она стоит в дверях кухни, смотрит, но ничего больше не говорит. Только когда я выхожу, бросает тихо:

— Лена, подумай. Пока не поздно.

На улице воздух холодный, влажный.

Я иду к машине, прижимая к груди сумку.

Хочется просто лечь и не вставать.

А в голове — одна фраза: «Ты беспечная дурочка».

Еду домой, дорога длинная, будто специально растянулась.

За окном — город, который я вроде знаю наизусть, но сейчас кажется чужим.

Машины мелькают, люди идут по тротуарам, кто-то смеётся, кто-то тащит пакеты.

А у меня внутри — будто пустой чемодан. Всё вынули. Всё забрали.