После развода. Позволь тебя вернуть

ГЛАВА 4

Вова пришёл поздно.

Я уже почти спала, но услышала, как хлопнула дверь, как брякнули ключи в коридоре.

Он всегда так — шумно, как будто специально, чтобы обозначить: пришёл хозяин.

— Лен, — зовёт из кухни. — Ты не спишь?

— Уже нет, — отвечаю, выходя в халате.

Он еже сидит за столом, пьёт кефир прямо из бутылки.

Смотрю — уставший, глаза мутные. Но в этом усталом взгляде нет ничего тёплого. Просто человек, который где-то был и теперь дома — по привычке.

— Как у тебя день прошёл? — спрашиваю.

— Нормально. У тебя?

— Тоже. В клинике сегодня была.

Он поворачивается, морщит лоб.

— По беременности?

— Ну да. Доктор сказал, всё хорошо.

— М-м. — Он кивает, делает глоток. — Ладно, хоть не жалуется никто.

Я улыбаюсь, хотя внутри холодно.

— Вова, — говорю тихо, — а как ты думаешь… кто у нас будет? Мальчик или девочка?

Он поднимает взгляд.

— Что?

— Ну, — повторяю, — как ты думаешь, мальчик или девочка?

— Ты о чём вообще? — морщится он.

— В смысле — о чём? О ребёнке, Вов. О нашем.

— А-а… — он откидывается на спинку стула, будто только сейчас вспомнил. — Ты ж говорила, ещё рано знать.

— Да, — киваю, — но интересно же.

Он молчит, глядит куда-то мимо меня.

— Ты была у врача и он сказал, что все подтвердилось? — спрашивает наконец.

— Была. Всё прекрасно, сказал. Доктор хороший, опытный, клиника тоже надёжная.

— В клинике? — тянет он, и в голосе уже что-то раздражённое. — А что, обычная больница тебя не устраивает?

— Вова, при чём тут это? Я просто хотела, чтобы всё было спокойно, без очередей, без нервов.

— Ага. Спокойно — за пять тысяч приём, да?

— Да хоть за десять, — говорю. — Главное — уверенность.

Он хмыкает.

— Уверенность, — повторяет. — Ты уверена, что тебе это вообще надо?

Я смотрю на него, не сразу понимая.

— В смысле — «это»?

— Всё вот это. — Он делает неопределённый жест рукой. — Беременность, врачи, эти разговоры.

— Вова, — тихо говорю, — ты опять начинаешь?

— А что — опять? Я просто говорю, как есть. Нам с тобой, Лен, не о детях думать надо, а о себе. О жизни, о старости, о том, на что и как жить будем.

— Старости? — я почти смеюсь. — Ты серьёзно?

— А что? Ты думаешь, молодая?

— Я не говорю, что молодая. Но, Вова, я беременна. Это уже факт, а не проект на будущее.

— Ну, факт. И что теперь? Ты хоть понимаешь, сколько это всего потянет? Врачи, лекарства, потом ребёнок…

Я не выдерживаю, перебиваю:

— Вова, я не об этом. Я просто хотела поговорить.

— Вот я и говорю — говорим.

Он спокойно, сухо, как будто мы обсуждаем тариф на электричество.

А у меня внутри всё горит.

— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — спрашиваю.

— Слышу. Только ты не слышишь меня. Мы не в том возрасте, Лен. Надо думать головой.

— О чём?

— О том, что ты уже не девочка, — говорит, не глядя. — И я тоже. Ребёнок может родиться больным, с осложнениями. Это стресс, деньги, заботы. Для чего всё это?

— Для жизни, — говорю. — Для смысла, для семьи, для нас.

— Для нас, — повторяет он. — А тебе не кажется, что нас тогда не будет?

Эта фраза — как пощечина.

Я просто стою, глядя на него.

Он не злится, не кричит — просто говорит спокойно, будто констатирует факт.

— Что значит — “не будет”? — спрашиваю.

— То и значит. Мы живём нормально, а будем как соседи. Каждый сам по себе.

— Ты думаешь, ребёнок всё изменит? —

— Я думаю, он только усугубит.

Тишина.

Только тиканье часов на стене.

— Вова, — тихо говорю, — ты же просил второй шанс.

— Просил.

— И я дала тебе его.

— Да.

— Так вот — это и есть наш шанс.

— Лен, — вздыхает он, — ты всё время живёшь эмоциями. Всё время веришь, что можно начать заново. А я просто устал.

— От чего? От меня?

Он молчит.

Я чувствую, как в груди поднимается ком.

— Вова, — шепчу, — не говори сейчас ничего. Просто не надо.

Он встаёт, подходит к окну, закуривает.

Я смотрю, как дрожит у него рука.

— Зачем ты всё это устроила, Лен? — говорит он, не поворачиваясь. — Зачем тебе этот цирк с беременностью, с врачами, с надеждами?

— Это не цирк. Это моя жизнь.

— Ну вот и живи своей жизнью, — бросает он. — Только без иллюзий.

— Прекрасно — я тебя услышала.

Он курит у окна, не оборачиваясь

Я стою, держу себя из последних сил — только чтобы не заплакать при нём.

Слёзы — это как оружие, которое он давно разрядил. На него это больше не действует.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь? — спрашиваю. — Ты — отец, Вова. Отец, понимаешь?

— Отчество не даёт гарантии на счастье, — сухо говорит он. — Не надо меня им пугать.

— Я тебя не пугаю, — говорю. — Я просто не понимаю, как можно так... спокойно всё перечёркивать.

Он гасит сигарету в кружке, будто в пепельнице.

— Лен, ты живёшь прошлым. Всё время этим “всё перечеркнуть”. Иногда надо просто остановиться.

— Остановиться? После всего, что было? После того, что мы через это уже проходили?

Он поворачивается, смотрит прямо.

Взгляд ровный, усталый, чужой.

— Вот именно, проходили. И к чему пришли?

Я не отвечаю.

Он идёт мимо меня в спальню, дверь за ним мягко захлопывается.

И тишина. Только часы. И сердце, которое бьётся в груди не в такт.

Я остаюсь стоять. Как будто меня обухом ударили — не сильно, но метко. Потом опускаюсь на стул.

И вдруг всё это — запах сигарет, тусклый свет, холодный воздух — вызывает дежавю.

Я уже жила в этой тишине.

Три года назад.

Тогда он тоже не кричал. Тогда он просто перестал быть рядом, ещё до того, как ушёл.

Я всё замечала: короткие звонки, потёртые рубашки, те редкие "задержусь" без объяснений. А потом — тот звонок. Дурацкий, случайный. Я хотела узнать, купил ли он то, что просила, а на другом конце — женский голос. Ничего особенного. Просто тихо сказала: