После развода. Позволь тебя вернуть

ГЛАВА 8

Дома пахнет чистотой и аптекой — может, потому что я всё утро протирала стол и пыль, как будто порядок на кухне способен вернуть покой в голове. После больницы мне странно тихо. Никаких капельниц, врачей, только часы тикают в углу и чайник булькает на плите.

Я всё ещё на больничном, но, если честно, больше устаю от этой вынужденной неподвижности, чем от работы. В салоне хоть жизнь, смех, клиенты, девочки. А тут — стены и мысли.

Пью ромашковый чай, облокотившись на подоконник. За окном тонкий дождь, в воздухе запах сырости и прелой листвы. И я почему-то думаю: если бы всё было как раньше, мы бы сейчас с Вовой поехали куда-нибудь за город. Он жарил бы картошку на костре, шутил, а я бы ворчала, что опять забыл соль.

Но сейчас всё иначе. Он уехал по делам, звонил утром — нежный, ласковый, заботливый.

«Отдыхай, Лен. Не думай ни о чём. Я вечером заеду куплю что-то нам к ужину».

И вроде бы всё хорошо, а внутри — пустота и тревога, будто я жду чего-то, сама не зная чего.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть.

На пороге — мама. В пальто, с зонтом и тем выражением лица, которое я знаю с юности — когда она приходит «не ругаться, а поговорить», но заканчивается всё одинаково.

— Привет, мам… ты чего не позвонила? — я приоткрываю дверь шире.

— Доченька, — голос мягкий, будто она меня боится спугнуть. — Не выгоняй, ладно? Давай поговорим.

— Мам, если всё опять про то же, — я закатываю глаза, — то не утруждайся. Я устала.

— Нет, Лен, — качает головой, снимая пальто, — я просто хочу тебя предостеречь.

Она проходит на кухню, садится за стол, ставит перед собой руки, переплетает пальцы. Я наливаю ей чай — привычка, воспитание, как угодно.

— Мам, прекрати, правда, — я стараюсь говорить спокойно. — Я взрослая женщина. Всё под контролем.

— Я не о тебе сейчас, — тихо говорит она, глядя в чашку. — Я о Виоле.

— А что с Виолой? — я настораживаюсь.

— Лена, — мама смотрит прямо на меня, и в её взгляде тревога, — мне кажется, у неё есть... ну, взгляды на твоего Вову.

Я не сразу понимаю смысл.

— Что? — хрипло переспрашиваю. — Мам, ты что такое говоришь?

— Я наблюдаю, — продолжает она, как будто боится, но всё же говорит. — Как она на него смотрит. Как звонит. Как пишет. Постоянно. И после того случая в салоне, когда тебе стало плохо… — она замолкает, подбирая слова. — Я думаю, она могла что-то сделать. Может, не специально. Может, просто… не рассчитала.

Я отодвигаю чашку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Мама, ты сейчас серьёзно? — я тихо смеюсь, но в смехе звенит раздражение. — Какие взгляды, какие таблетки? Мне Андрей Сергеевич ничего такого не говорил. Все анализы в норме, просто давление и нервы. Это всё.

— Леночка, — она протягивает ко мне руку, — но ведь доктор сказал, что у тебя был скачок давления, что ты могла потерять ребёнка, если бы вовремя не приехала. А ты не думала, почему именно в тот день тебе стало плохо?

— Мам, прекрати, — я встаю, прохожу к окну. — Я плохо себя чувствовала с утра, не ела, нервничала, потом с Виолой разговор, да ещё голова кругом. Всё одно к одному. При чём тут какие-то заговоры?

— А при том, — мама поднимает голос, — что я видела, как она смотрела на него в горах! С интересом, понимаешь? Не просто так, как сестра на зятя. Слишком уж мягко, слишком уж по-женски. И теперь звонит ему, пишет. Я не слепая!

Я поворачиваюсь к ней.

— Мам, — говорю устало, — Вова говорил, что она пишет, может, ей просто скучно. Ты сама же говорила, что у Виолы характер ветреный.

— Нет, Лена, — качает головой она, — тут что-то другое. Я женщину вижу. Я мать, я чувствую. И если ты не хочешь потом снова плакать, как после его прошлой истории — послушай меня.

Мне больно слышать это.

Как будто снова кто-то сорвал пластырь с зажившей раны.

— Мам, — тихо говорю, — не нужно. Не вспоминай. Я простила его. И он другой теперь.

— А я не верю, — твёрдо отвечает она. — И не в него, и не в Виолу. Я знаю, что говорю.

Тишина падает между нами, густая, липкая. Часы отстукивают секунды, как будто отмеряют нам время до нового скандала.

— Мам, иди домой, — наконец говорю я. — Мне нельзя нервничать, ты же сама знаешь. Всё хорошо, правда.

— Ничего не хорошо, — она встаёт, поправляя сумку. — Просто ты не хочешь видеть. А когда откроешь глаза, будет поздно.

Она выходит, не оглянувшись.

Я стою посреди кухни, слушая, как хлопает дверь, и чувствую, как внутри всё дрожит.

Не от страха — от усталости. От того, что снова кто-то рушит мой хрупкий покой.

Я подхожу к окну, смотрю вниз — во дворе стоит её старая «Тойота», мокрая от дождя. Она садится, включает фары, и в их свете мелькают капли, как стеклянные бусины. Машина трогается, исчезает за углом, а я остаюсь — одна.

И где-то в глубине живота — лёгкий толчок.

Мой сын.

Он жив, он со мной.

Я кладу ладонь на живот и шепчу:

— Всё хорошо, малыш. Никого не слушай. Всё будет хорошо.

Но в груди почему-то растёт тревога — тихая, вязкая, как туман за окном.

И где-то глубоко внутри я чувствую: мама, как бы я ни злилась, всё-таки что-то почувствовала.

Только вот почему ко мне пришла? Не лучше ли было с Виолой поговорить, зная, что для меня это лишний стресс.

Часы показывают половину восьмого.

Дождь уже не идёт, но в окнах отражается сырой свет фонарей — золотистый, немного мутный, как будто и они устали.

Я лежу на диване, укутанная в плед, телевизор фоном шепчет новости, но я не слушаю — просто чтобы не было так гулко в квартире.

Телефон вибрирует — сообщение от Вовы:

«Через минут двадцать буду. Купил тебе сок фрукты».

Я улыбаюсь. Всё-таки старается. Несмотря на то, как мы оба вымотались.

Я даже ловлю себя на мысли, что, может, мама всё-таки зря. Она просто не верит, что люди могут меняться.

Через двадцать минут — тихий щелчок замка.