После развода. Служанка для генерала драконов

Глава 21. Дракон

Холодный рассвет застаёт меня на ногах. Ненавижу это время — серое, бесформенное, населённое призраками прошлого.

Но сегодня в комнате пахнет иначе: не пылью и одиночеством, а чистотой, хвоей и свежим бельём. Впервые за долгое время я сплю без снов — тех самых, что заставляют метаться и вскакивать среди ночи с сердцем в горле.

Тишина в спальне звенящая. И в ней я чувствую, как холод подбирается со всех сторон. Камин не растоплен. Слуги спят.

Хмыкаю про себя. Слуги. Больше года старый слуга и я жили одни, пока в этот затхлый мирок не ворвалась она. Дерзкая служанка. Ведёт себя как госпожа, отдаёт приказы.

Вспоминаю руки в бока, властный тон:

— Будете, обязательно будете. В чистом теле — здоровый дух. Так что раздевайтесь и марш в ванную. Дий, помоги господину.

И самое нелепое — мы подчинились. Оба.

Лежу, пока в коридоре не раздаются шаркающие шаги. Старик бесшумно входит, складывает у камина дрова и также тихо исчезает.

Поднимаюсь с постели. Знаю, что дело не в холоде, дело во мне, но всё равно подхожу к камину. Жду тепла, которого нет.

Слуга приносит завтрак. Скрип двери, звон посуды — всё, как всегда. Кроме одного.

— Где она? — спрашиваю не оборачиваясь.

— Дрыхнет. Чай уработалась вчера.

Смесь возмущения и раздражение подкатывает к горлу. Вчера она вылизала кабинет до блеска, а сегодня… спит?

Звук его возни с поленьями режет слух — неуклюже, громко. Воздух наполняется не вчерашним ароматом хвои, а запахом пепла и сырых дров.

Ем без аппетита, машинально, прислушиваясь к слишком громкой тишине дома. Ловлю себя на том, что жду других шагов — лёгких, быстрых, похожих на шум падающих листьев.

Когда стук, наконец, раздаётся, я уже готов вылить на неё ушат ледяного презрения. «Проспала».

— Войдите.

Дверь открывается. И весь мой гнев на миг застывает, сменяясь холодным, аналитическим наблюдением.

Она не входит — вплывает, как тень. Лицо восковое, под глазами синяки, губы бескровные. Она пытается улыбнуться. Натянуто, неестественно. Эта жалкая попытка соблюсти приличия вызывает не злость, а что-то острое и неприятное. Я напрягаюсь.

— Доброе утро, господин. Дрова.

Но голос… Голос выдаёт всё. Он лишён той чистой, дерзкой звонкости. Теперь он глухой, сиплый, выдохшийся. Как у солдата после двухдневного перехода по болотам.

Она подходит к камину, и я вижу — не хочу, но вижу — как ей тяжело. Плечи напряжены, будто несут невидимый груз. Дыхание сбивается. Она кладёт дрова. Аккуратно несмотря ни на что. И в этот момент ловит мой взгляд.

Её глаза, обычно такие живые и оценивающие, скользят по мне — по расстёгнутой рубашке, неприбранным волосам — и мгновенно, с почти животной скоростью, опускаются вниз. В них мелькает жгучее смущение.

— Доброе утро, — мой голос режет тишину как лёд. — Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Она шумно выдыхает. В этом звуке — полная капитуляция. Ни оправданий, ни дерзости.

— Прошу прощения. Больше не повторится.

Она говорит, глядя мимо меня, и я понимаю: она не просит прощения. Она отбывает повинность. В ней не осталось ни искры того огня, что гнал её вчера. Что произошло?

Служанка выходит, закрыв дверь так тихо, как только возможно.

Тишина снова сгущается, но теперь она иная. Она звенит эхом её прерывистого дыхания.

Через несколько минут вижу служанку во дворе. Она идёт к вольеру лурда. Идёт, будто проваливаясь на ровном месте. Потом приседает на корточки у решётки, и её фигурка сгибается, будто придавленная невидимой тяжестью.

Во мне что-то ёкает. Знакомое, давно вытравленное чувство. Ответственность за того, кто теперь в твоей власти.

Почему она пошла к лурду? Что за странная связь между этим существом и обычной женщиной?

Снаружи доносится протяжный, тоскливый вой. Не крик — вой, полный тревоги.

Я резко отхожу от окна.

Раздражение возвращается, но теперь оно обращено внутрь. На самого себя. Потому что рядом с ним копошится беспокойство. Сажусь в кресло, беру книгу — буквы пляшут и расплываются.

Снаружи — снова. Длинно, безнадёжно.

Вскакиваю и с силой швыряю книгу на стол.

Проклятие!

Тишина, наступившая после воя, кажется подозрительной. Слишком внезапной. Оказываюсь у окна, сам не помня, как сделал эти шаги.

Она сидит на том же месте. Но поза женщины неестественна — не сгрудившись от холода, а обмякшая, бессильная. Голова безвольно склонилась набок. Лурд больше не воет. Он стоит у прутьев, вытянув шею, и тычется мордой в её плечо.

В груди что-то сжимается в тугой, горячий узел.

Ещё одно тихое проклятие срывается с губ. Разворачиваюсь и выхожу в коридор, не накидывая куртку. Старый слуга замирает с ведром угля, его глаза округляются.