Право первой ночи. Наследник короны

Глава 1

Кортеж двигался на север уже вторые сутки.

Остались позади родные земли Игиари, впереди — сплошная неизвестность, и от этого у Ивон сосало под ложечкой. Дорога, такая славная в первой половине пути, теперь петляла меж невысоких холмов, поросших жухлым кустарником, покрытым инеем. Солнце висело в небе ледяной монетой: светило, но не грело. Зима вступила в свои права по-настоящему, и никто не спросил у Ивон, готова она к этому или нет.

Каждый ухаб отзывался в теле глухой, ноющей болью. Принцесса сидела, привалившись к углу кареты, укутанная в пледы по самый нос, и неподвижным взглядом смотрела на жаровню, где пылали красные угли.

В таком же багровом аду сейчас пылала и ее душа. Казалось бы, едешь за мужем на его родину — радуйся! Но отчего-то радости не было ни на грош. Наоборот, вспоминались трудности, что пришлось пережить в Алании, и внутри все сжималось от нехорошего предчувствия: там ей снова придется не нежиться на перинах, а драться.

Новый приступ тягучей боли охватил поясницу. Ивон машинально начала растирать онемевшими пальцами ноющее место.

«О небеса! Что со мной! Помогите мне сохранить малыша! Не дайте случиться беде!» — молилась она про себя.

Но небесам было плевать. Боль не утихала: волнами опоясывала тело, отдавалась в низ живота спазмами, словно кто-то внутри сжимал кулак и забывал его разжать. Ивон покосилась на няню. Гита спала без задних ног: голова свесилась к плечу, пухлые губы приоткрылись, и она посапывала так безмятежно, что будить ее не хотелось.

Ивон отодвинула шторку на окне и высунула нос наружу. Холодный ветер тут же залез под капюшон, пробрался за шиворот и пустил омерзительный озноб по всему телу. Принцесса передернулась, руки затряслись. Она тоскливо окинула взглядом пространство: холмы кончились, теперь тракт тянулся меж голых полей. Ни деревень, ни людей, ни души — хоть волком вой. А лекаря в кортеже, насколько она знала, не было.

Куда же без трудностей? Судьба ей постоянно подбрасывает на дороге камни.

— Что-то случилось, Ваше Высочество? — рядом с каретой остановился Коснер. — Нужно сделать привал?

— Н-нет, все в порядке, — выдавила сквозь стиснутые зубы Ивон и закрыла окно.

Муж где-то пропадал. Он уехал вперед с авангардом еще на рассвете, пообещав вернуться к вечеру, как всегда, занятой до ужаса. Ивон ждала его возвращения с тревогой, которую сама не могла объяснить. Просто тянуло под ложечкой, и все.

Она знала, что должна быть счастлива. Война окончена, Медею увезли под конвоем к отцу, Радмир — в клетке, Арагон не кажется больше ни чужим, ни страшным. Но внутри, там, где последние дни теплилось то странное, пугающее своей новизной чувство, теперь поселилась пустота. Нет, не пустота — тяжесть.

Тупая, вязкая, тянущая.

«Это дорога, — сказала она себе, когда карета в очередной раз подпрыгнула на ухабе и боль внизу живота стала острее. — Это просто дорога. И усталость».

Она переменила позу, подтянула колени к груди, вжалась в угол. Плед соскользнул, и она почувствовала, как холодный сквозняк пробежал по ногам, заставив кожу покрыться мурашками.

— Гита, — позвала она тихо.

Няня не откликнулась. Ивон не стала будить ее. Она закрыла глаза и попыталась представить жизнь, которая ее ждет впереди. Картинка вырисовалась та еще: роскошный дворец, холодные взгляды, шепот за спиной, лорд Бриан с супругой — эти двое точно венки на ее могилу плетут. И леди Белинда, стерва подлая, от нее одних козней только жди. А еще барышня Амелия — сиротка при матери Арагона, вся из себя скромница и прелестница, а на деле та еще кобра! Мечтает прибрать к рукам Арагона и занять ее место.

«Может, надо было остаться в Кобурне?» — впервые подумала Ивон.

Но сразу отогнала эту мысль прочь. Она столько перетерпела, столько преодолела и все ради того, чтобы сдаться на финишной прямой?

Ну уж нет, дудки!

Боль накатила внезапно, острая, режущая, такая сильная, что перехватило дыхание. Ивон сжала зубы, чтобы не закричать. Она попыталась вдохнуть — воздуха не хватало. В глазах потемнело, карета качнулась, и сознание начало расползаться по швам.

— Гита, — прохрипела она, хватая няню за руку. — Мне… плохо.

Гита открыла глаза и в ту же секунду побелела как мел. Но смотрела не на Ивон — на плащ. На ткани расползалось темное, густое пятно.

— Господи, — прошептала Гита и закрестилась мелко и так часто, словно отгоняла бесов. — Господи, помилуй... Что же это? — взвизгнула она истошно: — Стойте! Немедленно остановитесь! Ее Высочеству плохо!

— Гита, з-зачем, — только и выдавила Ивон, но новый приступ накрыл с головой, и слова растворились в черной пульсирующей мути.

Карета дернулась, затормозила, послышались крики снаружи, топот копыт, но Ивон уже почти ничего не понимала. Ее вынесли на руках, и мир разлетелся на осколки: яркое, ненавистное солнце било прямо в глаза, чьи-то сапоги мелькали в такт шагам, и лицо Коснера плыло где-то сверху, перекошенное от страха.

— Арагон… — прошептала Ивон пересохшими губами. — Где он?

Ей не ответили, уложили на что-то жесткое, понесли — ноги безвольно болтались, руки свесились плетьми, и кто-то взял их, осторожно сложил на груди.