Прости мне мое бесчестие, господин

Пролог

— Ты искал со мной встречи, белый.

Вождь черных беров, нареченный Всемилом, был старше меня на добрые два десятилетия. И пусть беры и волкадаки никогда не нарушали границ земель друг друга, мы не совали нос и во внутренний уклад дел соседей. Тем не менее, никто и войны не хотел.

Но времена меняются. Общие беды нас сблизили. И пусть мой предшественник во главе белых волкадаков в виде моего отца откровенно не поощрял связи с человечками или медведяцами. Нещадно продвигая идею о чистоте крови. Меня уже долгое время мучили другие думы.

— Рад видеть при здравии, Всемил.

Сухо киваю ему в ответ. Черный бер сощурился, и жесткая линия губ чутка приподнимается в усмешке.

— Прямо-таки рад?

Приподнимает недоверчиво правую смоляную бровь. До моих ушей дошло, что приключилось в Дубовом Лесе при его отсутствии. Предали те, кто, казалось, готов жизнь за тебя отдать. Немудрено, что он сейчас даже на комаров смотрит подозрительно, сощурив очи.

— Мои интересы не тянуться через Дубовый Лес, тем не менее, проблемамы мне тоже неохота обзаводиться в лице прожженных мятежников, что собрались занять твое место.

Отвечаю бесцветно, взглядом прошибая голубую даль. Осень нынче ранняя, выходит, и зима обрадует нас своим визитом точно в срок. А быть может и быстрее. И обещает она быть суровой, да нещадящей в этом году. Уж северные племена чуют это задолго, ибо если не слышать зов родной земли, можешь легко оказаться погребенным под ней.

Законы перевертышей суровы.

А те, кто вырос у подножья Ляденных гор, нареченные как северяне, и вовсе впитали холод в себя через материнское молоко.

Всемил молчит на несколько долгих мгновений. Ветер треплет волосы чужака, будто чуя, что не местный он. Темный мех на опушке его плаща отдается нещадным северным порывам ветра, ни капли не спасая горло вождя от лютого холода.

И это только осень.

Но, кажется, холод трогает тело, но не разум и душу бера. Медведь задумчив и хмур. После долгих раздумий поднимает на меня взор серых очей. Начинает молву.

— Долгие годы мы жили в мире, уважая границы и традиции друг друга. И все же, все мы дети одного Леса. — Он переводит взор на свежий иней, что окрасил траву с утра и теперь медленно таял под лучами закатного солнца. — До моих ушей дошла весть, что ты неплохо сдружился с племенем бурых.

Он будто кинул камень вперед и хочет уведеть, шагну ли я вперед, чтобы поднять. Но тут мне скрывать нечего от Всемила. Киваю открыто и отвечаю не таясь.

— Мы не сдружились, а мирно решили пару дел. Зачем обнажать когти и нарываться на войну, если, как оказалось, мы с Громом понимаем друг друга?

Бер согласно кивает, но все равно переводит на меня испытавший взор.

— Но ты мог и отказать Грому в его просьбе.

Морщусь.

— У меня тоже есть братья, и отчасти я понимал бурого, покуда сам младший в семье.

— А как правитель?

Вздыхаю, одарив Всемила холодным взором своих ледяных очей.

— А как правитель понимал, что раздора нам в лесу сейчас совсем не надо. Пущай война не прошлась по нашим землям, но все равно задела и наш лесной народ. — Оглядываюсь с усмешкой на старшего. — Тебя не было, а бурые медвежата чутка повздорили, пришлось вмешаться.

Черноволосый бер цокает языком и шагает вперед, мы оба замираем за лицезрение восхождения розовой зари. Перед предстоящими сумерками она кажется еще ярче и красивее.

— Ты совершенно не схож на своего отца, тот бы не упустил шанс. — Он замирает на недосказанном, морщится мельком, прогоняя образы прошлого. — Все же в одном ты прав, Благояр. Прошлые обиды пришло время схронить. Особенно когда общая беда норовит сунуть рожу в наши терема.

Киваю ему согласно. А Всемил продолжает мерковать вслух.

— То вандосы неожиданно расплодились, как грибы после дождя. То печенеги скачут по нашим лесам, как блохи по смердящему псу. Еще и степняки, не пойми с какого рожна, к нам в гости норовят заглянуть. В общем, волк, я жопой чую, что грядет «шторм».

— Не тебе одному это чудится. — Вынужден согласиться и приоткрыть завесу происходящего в моем клане. — На севере тоже бездна пойми что творится. Человеческие останки, как будто после жертвоприношения. В горах исчезают селяне, и я бы согрешил на вандоса, но...

— В зиму они впадают в спячку.

Договаривает за меня мысль Всемил и следом трет бороду. Косит на меня взор грозовых очей.

— Думаешь, степняки подсуетились?

Жму плечами, честно отвечаю:

— Не ведомо мне пока что.

Но тут же добавляю:

— Впрочем, позвал я тебя, черный, поговорить о другом.

— Во как.— Всемил хмыкает. — Ну-ну, волк, удиви меня. Что же тебе от меня надобно, кроме как прибить общего врага?

— Дочь твоя. — Мой голос как прохладный ручей, что пробивает свой путь через льдины, но я по-прежнему тверд в своих намерениях. — Средняя. Говорят, она в девках у тебя заседелась?

— Интересно мне, кто говорит, я бы язычек-то укоротил, — ворчит бер, вмиг напрягаясь. Нельзя не заметить, как сильно отец переживает о дочери. Но ему нечего бояться, вредить ей я не намерен. — Так чем тебе любопытна Светла?

— Тем, что может стать моей женой.

Волки сами по себе прямолейненый народ. А белые, рожденные в колыбели льда и крутых гор, и вовсе не отличаются гибкостью и красочностью слов.

Всемил давиться воздухом. Переводит на меня ошарашеный взор. И я спокойно принимаю этот взгляд, говорю ровно, но при этом твердо очертив свои намерения.

— Отдай мне в жены свою дочь медведицу Светлу, бер.

Он встряхивает головой, уводит взгляд, да поджимает губы. Обескураженно водит пальцами по волосам.

— Мда... Белый, это ты меня знатно словцом подкосил. А еще говорят, что вы, северяне, словами, языками чесать не мастаки. Вот как ты меня заговорил, а теперь уж... Светлу в жены зовешь. Уж извини за тон, но какого рожна тебе зачеслось, белый, жениться на медведице?

Его грубый тон меня не трогает. О любви Всемила к своим дочерям вести разошлись по всем племенам. Было вполне ожидаемо, что просто так он не согласиться. Выдать замуж дочь даже от неугодной жены, ту, что долгие годы готовил на свое место госпожи, — это не легкая задача.