Протокол «красный песок»

Глава 1. Знакомство с Лиамом Уокером, который ловит «глючных» животных в пригороде.

Лиам Уокер твёрдо верил в три вещи.
Первое: хороший кофе лечит всё, кроме смерти, и то лишь потому, что мёртвые не умеют нажимать кнопку на кофемашине. Второе: его старый «Субару» семнадцатого года выпуска — это не машина, а философская концепция передвижения, которая работает вопреки законам физики исключительно на силе веры. Третье, и самое главное: его работа — совершенно нормальная.
Последнее было неправдой. Но Лиам предпочитал об этом не думать. Думать об этом было примерно так же полезно, как задумываться о том, из чего сделаны сосиски в придорожном кафе под Пенритом: информация всё равно к лучшему не ведёт, аппетит портит, а желудок всё равно требует своё.
Сегодняшнее утро началось со звонка в 5:47.
Лиам знал, что это именно 5:47, потому что цифры на будильнике светились ровно тем оттенком красного, который психологи, очевидно, специально разрабатывали для максимального раздражения. Он знал также, что вставать не хотелось. Он знал, что в холодильнике нет молока. И он абсолютно точно знал, что если его вызывают в 5:47 утра в пятницу, в Западном Пенрите, что в сорока пяти километрах от центра Сиднея, — случилось что-то, от чего нормальный человек предпочёл бы воздержаться.
Он взял трубку.
— Уокер, — произнёс голос на той стороне. Голос принадлежал его начальнику, Денису Фаррелу, и звучал с привычной интонацией человека, который давно перестал делить мир на «плохое» и «хорошее», оставив лишь категории «терпимое» и «немедленно езжай туда». — У нас инцидент в Пенрите.
— Я сплю, — сказал Лиам.
— Нет, не спишь. Ты взял трубку.
— Это рефлекс. Я сплю и рефлекторно отвечаю на звонки. Врождённое.
— Лиам.
— Денис.
Пауза. Та самая пауза, которую Лиам за три года работы в Отделе научился распознавать безошибочно. Денис молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы молчание само по себе превратилось в аргумент.
— Животное, — сказал наконец Денис. — Снова.
Лиам закрыл глаза. Потом открыл. Потолок не изменился — всё те же потёки от прошлогоднего потопа, которые складывались в абстрактный портрет кого-то страдающего. Он сел на кровати.
— Какое на этот раз?
— Утконос.
— О господи.
— Да.
— Это же не — Лиам потёр лицо ладонью. — Они же маленькие. Безобидные. Один из немногих в Австралии, кого я не боюсь.
— Этот, — произнёс Денис с паузой, которую Лиам мысленно назвал «трагической», — читает вслух. По-немецки.
Долгое молчание.
— Канта? — спросил Лиам, сам не понимая, почему именно это пришло ему в голову первым.
Ещё одна пауза.
— Да, — сказал Денис голосом человека, которому очень хотелось бы, чтобы ответ был другим. — Откуда ты знаешь?
Лиам встал, нашарил джинсы, не глядя попал не в ту штанину и решил, что это нормально.
— Не знаю, — сказал он честно. — Интуиция. Высылай координаты.
Западный Пенрит на рассвете выглядит так, будто кто-то взял самый обычный австралийский пригород, немного помял, слегка выцветил и бросил у дороги в качестве декорации к фильму, который так и не сняли. Светло-бежевые дома с красными черепичными крышами, эвкалипты вдоль заборов, пыль, которая никуда не девается независимо от времени года, и та особенная тишина ранних австралийских утр, когда птицы ещё только прочищают глотки, а люди ещё не вышли делать вид, что всё в порядке.
Лиам любил это время суток ровно настолько, чтобы не ненавидеть свою работу окончательно.
«Субару» тарахтел, как старый холодильник на последнем издыхании, но ехал. Лиам давно перестал удивляться этому обстоятельству и воспринимал его как часть негласного договора: машина едет, он не задаёт вопросов.
Навигатор вёл его к небольшому парку у излучины реки Непин — одному из тех мест, куда горожане приходят с собаками и мыслями о смысле жизни, а уходят с репьями в носках и ощущением, что природа к ним в целом равнодушна. На парковке уже стояли два казённых фургона без опознавательных знаков. Лиам знал: это его люди. Точнее, люди Отдела. Называть их своими он никогда не решался — они были слишком профессиональны, слишком немногословны и слишком привыкли смотреть на происходящее с видом людей, которые точно видали хуже.
Трава у реки была примята. В центре небольшой вытоптанной площадки, окружённый жёлтой сигнальной лентой с надписью «ЗОНА АНОМАЛЬНОЙ АКТИВНОСТИ» (казённый, без иронии), сидел утконос.
Обычный, с виду. Тёмно-коричневый, компактный, с тем выражением морды, которое природа подарила утконосам и которое всегда выглядело одновременно самодовольным и немного озадаченным. Но.
Но.
Утконос говорил. Не пищал, не издавал звуков, характерных для представителей вида Ornithorhynchus anatinus. Он именно говорил — тихим, ровным голосом, с правильными паузами и интонационными акцентами человека, привыкшего к публичным чтениям.
— «Der Mensch, und überhaupt jedes vernünftige Wesen, existiert als Zweck an sich selbst».
Лиам остановился в двух метрах от ленты. Постоял. Достал блокнот — настоящий, бумажный, потому что электронные в их работе иногда вели себя непредсказуемо. Написал: «Утконос, самец (?), цитирует Канта, "Основоположение к метафизике нравов", немецкий оригинал, интонация академическая».
Подумал. Дописал: «Произношение хорошее».
— Уокер!
Голос принадлежал сержанту Холи — крупной женщине лет сорока пяти с лицом человека, которого ничем не удивишь, и руками, которые, судя по виду, могли согнуть арматуру. Холи работала в Отделе дольше Лиама и относилась к новым инцидентам примерно как опытный сантехник к очередной засорившейся трубе: без восторга, без паники, с инструментом наготове.
— Он давно так? — спросил Лиам.
— С двух ночи, — сказала Холи, не отрывая взгляда от утконоса. — Соседи вызвали полицию. Полиция вызвала нас. Обычная схема.
— Что говорят полицейские?
— Ничего. Двое попросились в отпуск прямо на месте. Один взял листок и начал записывать. — Она пожала плечами. — Мы его отпустили. Пусть пишет. Никому не докажет.
Лиам кивнул. Это тоже была обычная схема.
Он прошёл под лентой — Холи придержала её, не сказав ни слова, — и медленно присел на корточки перед утконосом. Зверь не прервался. Продолжал цитировать ровно, как метроном: «nicht bloss als Mittel zu beliebigem Gebrauch für diesen oder jenen Willen».
— Привет, — сказал Лиам.
Утконос остановился.
Они посмотрели друг на друга. У утконосов нет мимики — это медицинский факт, и Лиам знал его — но сейчас ему отчётливо казалось, что зверь смотрит на него с лёгким недоумением, как профессор на студента, который явился на экзамен в пляжных шортах.
— Ты понимаешь меня? — спросил Лиам.
Утконос моргнул. Медленно. Один раз.
— Окей, — сказал Лиам. — Это уже что-то.
Он открыл блокнот на следующей странице. Написал: «Реагирует на обращение. Контакт возможен». Подчеркнул. Потом на полях мелко дописал: «Я схожу с ума или нет — уточнить у Дениса».
За спиной хрустнула ветка. Лиам не обернулся — движение в периметре контролировала Холи, и если бы что-то шло не так, он бы уже услышал характерный звук предохранителя, снятого с оружия, которое официально не существует.
— Это третий за неделю, — сказала Холи из-за его спины. — В понедельник была ворона в Блэктауне. Пела. Не каркала — именно пела, Верди, «Риголетто», первый акт. Во вторник — варан в Ливерпуле, записывал видео на айфон, который непонятно откуда взял. Теперь вот этот.
Лиам медленно выпрямился.
— Нарастающая частота, — сказал он.
— Да.
— Разные виды, разные районы.
— Да.
— Но один и тот же — Он помолчал, подбирая слово. —..характер аномалии. Интеллектуальная деятельность, выходящая за пределы нормы.
— Можно и так сказать, — согласилась Холи.
Лиам посмотрел на утконоса. Утконос снова начал цитировать — тише, как будто делал это теперь уже просто для себя, по привычке. «sondern als Zweck».
— Кто-то разворачивает что-то большое, — сказал Лиам. Не вопросительно. Просто вслух, потому что мысль оформилась и требовала звука. — И этот кто-то либо не знает, что мы заметили, либо ему всё равно.
— Или, — произнесла за его спиной совершенно незнакомый голос, — он хочет, чтобы вы заметили. Специально.
Лиам обернулся.
У края ленты стояла женщина лет тридцати — невысокая, в стандартном полевом жилете, с планшетом под мышкой и термосом в руке. Тёмные волосы, собранные небрежно, как будто она начала это делать, отвлеклась на что-то важное и решила, что и так сойдёт. Взгляд острый, слегка ироничный, такой, каким смотрят люди, давно привыкшие знать чуть больше, чем говорят.
— Вы кто? — спросил Лиам.
— Зара Коллинз, — сказала она, протянула руку и пожала его сухо и деловито. — Отдел Исправления Реальности. Меня к вам прислали. — Она бросила короткий взгляд на утконоса, потом обратно на Лиама. — И, кстати, произношение у него действительно хорошее. Лучше, чем у большинства студентов философских факультетов.
Утконос, словно услышав, умолк.
Лиам смотрел на Зару. Зара смотрела на утконоса. Утконос смотрел на горизонт, где солнце поднималось над крышами Западного Пенрита, равнодушное и круглое, как всегда.
— Отдел Исправления Реальности, — повторил Лиам медленно.
— Да.
— Это новое подразделение?
— Относительно.
— Насколько относительно?
Зара открыла термос, сделала глоток, поморщилась — кофе, очевидно, остыл ещё по дороге — и посмотрела на него с видом человека, у которого много информации и мало времени на вежливость.
— Достаточно, чтобы существовать. Недостаточно, чтобы появиться в официальных реестрах. — Она убрала термос и раскрыла планшет. — Уокер, у нас большая проблема. Не «утконос читает Канта» масштаба. Гораздо крупнее.
— Насколько крупнее?
Зара помолчала ровно секунду — ту самую секунду, которая в хорошем разговоре всегда предшествует фразе, после которой всё меняется.
— Австралия, — сказала она, — это не то, чем вы думаете.
Где-то за рекой закричала птица. Утконос снова начал цитировать — теперь уже тише, почти шёпотом, как будто и ему не хотелось, чтобы его слышали. Солнце поднялось чуть выше.
Лиам открыл блокнот на новой странице. Подумал. И написал только одно слово: «Началось».