Психологи в отпуске: Турецкий ретрит

Пролог

Кафе «Карамелька» в центре города встречало апрельский вечер дождём, размазывающим огни фар по асфальту. В зале почти никого не было, лишь в углу, под пыльным фикусом, сидели четыре женщины. Им слегка за сорок. Перед ними стояли четыре чашки остывшего капучино и тарелка с остатками чизкейка, к которому никто не притронулся, кроме одной. В воздухе висела вязкая, как сироп, атмосфера безысходности.

Лайма тяжело вздохнула и, отодвигая чизкейк, проговорила:

— Девочки, я больше не могу. Сегодня взвесилась. Плюс три кило. Я, психолог с дипломом, знаю механизм срывов вдоль и поперёк. Я сама клиентам про дофамин и кортизол рассказываю. А сама вчера ночью, пока никто не видел, съела полбатона с майонезом. Я запихивала его в рот сидя на полу под столом и испытывала оргазм. Это какое-то пищевое безумие! Я либо на диете и считаю листья салата, как банкноты, либо срываюсь и жру всё, что не приколочено. Промежутка нет. Середины нет. Я устала воевать с собственным телом.

Оливия, нервно помешивая ложечкой давно растворившийся сахар, подхватила:

— А я, кажется, скоро перестану есть совсем. Дэн вчера сказал, глядя на мою тарелку: «Олли, ты же не хочешь вернуться в вес молодой коровы?». Я после этого три часа в зале провела, до дрожи в коленях. Понимаешь, Лайм? Я стройная. У меня кубики пресса. Но я живу с ощущением, что я корова, если наберу хоть грамм — меня разлюбят, бросят, выкинут на помойку. Я не живу, я зарабатываю любовь через беговую дорожку. И знаешь, что самое страшное? Я даже не помню, люблю ли я его самого, или просто боюсь остаться одна. Я будто каждый раз вижу себя снова той самой толстой девочкой рыдающей в углу.

Звенислава, громко размешивая уже третью порцию американо, уставилась в потолок и произнесла с горечью:

— Слушайте, я вас, конечно, уважаю, но ваши проблемы — это семечки. У меня четверо. ЧЕТВЕРО детей, девочки! Старшему двенадцать, младшему два. Знаете, когда я в последний раз спала больше трёх часов подряд? Когда меня в роддоме наркозом вырубило. Я, Звенислава, которая должна была быть богиней любви, превратилась в кухарку и уборщицу. У меня даже мужчины нет, чтобы пожаловаться, и пот… ся. Мужики смылись все, как волны после шторма. Я мать-одиночка в квадрате, нет, в четвёртой степени. И я сижу дома с детьми, с ума схожу и ненавижу себя за то, что хочу на волю. Хочу на ручки.

Виктория, молчавшая до этого в своём чёрном свитере, подняла глаза с тёмными кругами и сказала тихо:

— А я девочки, ничего не чувствую. Вообще. Три года назад развелась, и с тех пор внутри — бетонная плита. Я писатель, который не пишет. Психолог, который не может помочь себе. Деньги кончились, я взяла кредит в кредит на эту жизнь, а писать не могу. Просто сижу и смотрю на мигающий курсор. Депрессия, выгорание, назовите как хотите. Я пустая. Я даже плакать разучилась. Меня только кот на этой земле держит…

За столом повисла тишина. Только бариста гремел чашками за стойкой.

Лайма, поправив очки в роговой оправе, попыталась собраться с мыслями:

— Давайте профессионально. Мы же психологи, чёрт возьми. Что мы говорим клиентам? Вика, что ты говоришь клиентам с депрессией?

Виктория горько усмехнулась и ответила:

— «Маленькие шаги». «Определите триггеры». «Пропишите режим дня». «Заведите дневник благодарности». Я всё это пробовала. Я три года пробую. Не работают эти маленькие шаги, когда идти некуда.

Оливия, заламывая руки, добавила:

— Я тоже всё перепробовала. Аффирмации перед зеркалом: «Я достойна любви». Медитации. Телесная терапия. КПТ. Гештальт. Я знаю свои интроекты и проекции наизусть. Но по факту — когда Дэн смотрит на меня оценивающим взглядом, я снова превращаюсь в ту дрожащую девочку.

Лайма кивнула и заговорила с горьким пониманием:

— А я веду дневник питания уже пятнадцать лет. Знаю калорийность любого продукта с закрытыми глазами. Проходила терапию пищевого поведения как клиент дважды. Разбирала установку «мама меня любила, только когда я хорошо кушала». Всё знаю. Всё понимаю. И всё равно жру по ночам. Механизмы осознаны, а поведение не меняется. Есть какой-то замок, а ключа нет.

Звенислава в сердцах бросила салфетку на стол и почти выкрикнула:

— А я вам скажу, в чём дело! Мы всё это проходим запертые в четырех стенах. Мы анализируем, рефлексируем, копаемся в детстве. А жизнь-то где? Где ветер, море, и песок? Где неизвестность, от которой дух захватывает? Я не смогу ничего изменить, сидя дома с четырьмя детьми и стиркой, девочки — это невозможно! Моя жизнь — это бесконечный День Сурка. Проснулась, накормила, убрала, уложила, проснулась… Мне не терапия нужна, мне нужен глоток свежего воздуха. Возможность почувствовать себя женщиной, а не функцией и бесплатным приложением!

За соседним столиком обернулась парочка.

Виктория внезапно подняла голову, и в её глазах что-то загорелось. Она заговорила медленно, будто пробуя слова на вкус:

— Море... Воздух... Женщины, которые потеряли всё, кроме надежды... Слушайте. А поехали в Турцию!

Оливия недоверчиво уставилась на неё:

— В Турцию? В all inclusive? С нашими проблемами? Лайма там с ума сойдёт от шведского стола, я отменю тренировки и буду толстеть каждую минуту, а у тебя, Слава, кто с детьми посидит?

Но Виктория уже распалялась. Схватив салфетку со стола, она принялась что-то писать, приговаривая:

— Вот именно! В этом и сюжет! Я напишу роман в духе тысячи и одной ночи. Про нас четырёх — бедных и одиноких женщин, которые махнули рукой на всё и улетели. Мы будем героинями. Каждая со своей стратегической задачей. И там, среди минаретов и сладостей, каждая встретит свою судьбу. Может быть, мужчину. Может быть, себя. Может, и то и другое! А потом я напечатаю наш роман в типографии миллионным тиражом, и выплачу кредит!