Птичка. Вспомнить Всё

Пролог

Я не смотрел на него, когда выходил из подвала. Не хотел видеть эту жалкую, скорченную тень на полу. Не хотел, чтобы образ этого сломленного человека накладывался на тот, что я носил в голове — на Илью, который смеялся в трубку и говорил: «Это только начало».

На улице воздух был холодным, почти ледяным, и я жадно глотал его, будто пытался выветрить из себя запах сырости, железа и чужой боли. Мои руки… я посмотрел на них. На костяшках запеклась кровь — тёмная, бурая корка. Чужая и моя. Я сжимал кулаки так сильно, что кожа лопалась.

Четыре дня. Я думал, что если буду бить достаточно сильно, если заставлю его кричать достаточно громко, то этот ледяной ком страха в груди наконец-то растает. Что ярость сожжёт его. Но он только съёживался, скулил, а холод внутри меня только разрастался.

«А вдруг она не проснётся?» — эта мысль билась в висках, заглушая даже звук собственных ударов. Я делал всё это ради неё, чтобы наказать тех, кто посмел её тронуть. Но каждый раз, поднимая руку, я чувствовал, как сам становлюсь частью этого ужаса. Как будто я не спасаю её, а тяну их обоих — и её, и себя — глубже в эту чёрную яму.

Я сорвал с себя куртку, скомкал её и швырнул на заднее сиденье машины. Хотелось содрать с себя кожу, смыть с рук эту грязь. Но я знал, что не поеду домой. Не поеду ни в какой душ.

Мой путь лежал только в одно место. Туда, где пахло не кровью и сыростью, а спиртом, лекарствами и этой хрупкой, искусственной стерильной надеждой.

В больнице было тихо. Слишком тихо после грохота моих мыслей. Охранники у палаты знали меня в лицо и молча расступились. Я не благодарил. У меня не было на это слов.

Она лежала там, такая неподвижная, такая бледная, что казалась вырезанной из мрамора. Только мерный, спокойный писк монитора напоминал, что она ещё здесь. Что она всё ещё борется. Или что за неё борется машина.

Я сел на стул рядом, тот самый жёсткий, неудобный стул, который стал моим троном и моей тюрьмой. Осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла, я взял её прохладную руку в свою. И тут же отдёрнул, вспомнив, что мои пальцы в крови. Но потом заставил себя снова коснуться её. Пусть моя грязь, моя ярость, моя вина останутся снаружи. А сюда, к ней, я пущу только тишину.

— Прости, — прошептал я, глядя на её спокойное, ничего не выражающее лицо. — Прости, что я делаю это. Прости, что мне приходится становиться таким, чтобы защитить тебя. Но я не знаю другого способа. Если я остановлюсь, они поймут, что я слаб. Они придут снова.

Монитор ровно выводил линию. Тук-тук. Тук-тук.

Две вселенные. Две версии меня. В одной — я спускаюсь по сырой лестнице в подвал, и во мне кипит ненависть. В другой — я сижу здесь, сжимаю её пальцы и шепчу молитвы, которых не знал в детстве.

Я не знал, какая из них настоящая. Или, что страшнее, я боялся, что настоящая — это обе сразу.

Но пока она здесь, пока эта линия на экране не превращается в прямую, у меня есть цель. Пока она держится, я буду держаться. Даже если ради этого мне придётся каждый день продавать кусочек своей души.