Пятое время года... Книга первая

Глава седьмая

С поездом Чернышеву и его спутникам повезло – пришел он быстро и катил споро, так что до Удельной они ехали около двух часов, а вот дальше дорога растянулась. И всего-то пять верст до имения, но добирались до Чернышевки часа три. Сначала ждали карету и телеги – управляющий то ли не понял телеграмму, то ли доставили не ко времени, то ли (что вернее всего) кучер пил в трактире по дороге и к поезду изрядно опоздал. Да еще Мари стало нехорошо – женщина в тягости, да срок не маленький, а тут дорога, нервы, в общем, когда наконец, тронулись от станции, Василий возблагодарил Бога, надоумившего Ивана Кирилловича прислать верховую лошадь. Барон поехал с непраздной супругой в карете, вещи погрузили на подводы, а граф вскочил на коня и пустил его сразу хорошей рысью – взбодриться и успокоиться. Решив срезать по лесу, Василий немного заблудился и вероятно где-то свернул не на ту просеку, потому что выехал он не к своему имению, а к соседней Сосновке.

Сначала граф хотел повернуть коня обратно, но почувствовав вдруг сильную усталость и увидев сгущающиеся на горизонте тучи, счел за лучшее попросить гостеприимства у Закревских, с которыми не виделся, почитай, лет пять, переждать дождь и выпить чаю, а потом ехать к себе в Чернышевку.

Ворота были не заперты, и Василий, въехав на подъездную аллею, спешился, и, ведя коня в поводу, пошел к дому. Около флигеля на качелях сидела девушка и что-то рисовала в альбоме. Лица ее граф рассмотреть не мог, лишь светловолосую головку, освещенную солнцем. И столько было в этой ее головке и всей позе нежности, чистоты, непосредственности, женственности, что у него дух перехватило. Чернышев остановился невдалеке, чтобы не спугнуть очарование момента и просто молча любовался. «Интересно, кто это, – подумалось ему, – наверное, кто-нибудь из молодых Закревских женился, или сестра Ольги Михайловны из Ржева приехала…»

Конь переступил с ноги на ногу, хрустнула ветка, и девушка обернулась.

– Василий Сергеевич? А мы вас только назавтра ожидали, – она спрыгнула с качелей, подошла к молодому графу и протянула ему руку.

– Я бы так и был, да вот заблудился немного, не туда повернул, и вместо Чернышевки в Сосновке оказался, – он поцеловал протянутую руку, – не имею чести знать, – начал Василий, поймал недоуменный взгляд девушки и замолчал.

– Неужто, Василий Сергеевич, неужто не узнали? – она засмеялась, попыталась присесть в шутливом реверансе, уронила альбом, отчего рассмеялась еще радостнее, Василий наклонился поднять, но девушка решила сделать это сама, и они неловко стукнулись лбами и рассмеялись уже оба.

– Право, не имею чести, – повторил Чернышев, слегка потирая лоб. – Простите великодушно, как-то неловок я нынче. Гроза идет, – он указал на сгущающиеся на небе тучи.

– И в самом деле, – девушка посмотрела вверх, придерживая рукой шляпку, – идемте в дом, и так и быть, я спишу вашу неловкость и забывчивость на перемену погоды и долгую дорогу. – Аглая Ильинична Закревская, – она лукаво посмотрела на Василия и улыбнулась. – Вы в самом деле меня не узнали, не разыгрываете?

– Аглая Ильинична??? – граф неверяще смотрел на девушку. – Неужели? – он покачал головой, – впрочем, немудрено. Когда я видел вас последний раз, вы были совсем ребенком с золотистыми кудрями и рыжим котенком на руках. А после я не часто наведывался в Сосновку, как и в Чернышевку, да и вы в столицу уезжали, если мне память не изменяет.

– Да, я в прошлом году закончила Смольный институт и вернулась к родителям. Батюшка обещал на Сезон вывезти меня в столицу, но пока не складывается, – она слегка потупилась. – Братьям содержание нужно, вы же понимаете, а имение доходов мало приносит. Идемте в дом, папенька обрадуется вам. – Аглая прошла в отворенную лакеем дверь, споро отдавая распоряжения позаботиться о коне Чернышева, подать чай и предложить гостю с дороги умыться. Было видно, что она привыкла быть хозяйкой в доме, и челядь ее таковой воспринимала и слушалась.

Через полчаса они пили чай в гостиной, перескакивая в разговоре с темы на тему, чему-то улыбаясь, не обращая внимания ни на ливень за окном, ни на шаги прислуги. Аглая неожиданно покраснела и смутилась, когда, передавая Василию чайную пару, коснулась пальцами его руки и едва не расплескала чай на скатерть. Она тут же взяла себя в руки и заговорила спокойным голосом, но ее алеющие щеки не остались незамеченными графом. Он сам постоянно искал слова, экал и щелкал пальцами, хотя обычно слыл отменным рассказчиком.

«Да что же это такое, право слово, юной девицы оробел как кадет желторотый», – мысленно упрекал он сам себя, но волнение не проходило.

– А что Ольга Михайловна, нездорова? Смотрю, вы тут так заправски хозяйничаете, – неожиданно спросил Василий и тут же мысленно отругал себя за бестактно поставленный вопрос.

– Да, матушка по зиме простудилась сильно, как в город ездила. А теперь грудная жаба ее мучает. Доктор сказал – осложнение. На воды надобно или к морю, где воздух хороший, только папенька в средствах стеснен, – Аглая Ильинична потупилась, потом подняла взгляд на Василия и улыбнулась. – Братец Николенька, вы же помните Николеньку, приехать обещал и отвезти маменьку в Ливадию в сентябре. Там климат помягче и воздух морской. Братец сказывал, бархатный сезон. Николенька été chez nous au printemps (был у нас по весне (фр.)), говел в нашей церкви, и тогда у них с papa разговор состоялся. Сердитый. Кричали так, что в коридоре слышно. Papa пообещал имением заняться, да только братец уехал, как все на круги своя вернулось, – девушка вздохнула, глянула за окно и радостно сменила тему. – Василий Сергеевич, смотрите, дождь-то кончился, – она встала и распахнула створки porte-fenêtre, в комнате пахнуло свежестью.

Василий тоже поднялся и, подойдя ближе, глянул в сад. На листьях застыли дождевые капли, пионы на клумбе наклонили свои головы, а нарциссы и вовсе прибило к земле. Дурманяще пахло сиренью и еще чем-то, а Аглая вдруг всплеснула руками и засмеялась