Рассказы бывшего заключенного

Глава 8. Необычные пациенты тюремной больницы

Корпус тюремной больницы отличался от общего вида тюремных коридоров. Здесь было почище, больше света, чувствовалось, что стены недавно покрашены. Видимо, администрация следила за состоянием больничного отделения Матросской Тишины.

Вертухай подвёл меня к камере с номером 3.2, открыл её, и я шагнул в новые университеты моей жизни — началась эпоха тюремно-лагерных приключений.

В камере сидел подросток, лет семнадцати, упитанного вида.

«Привет, я Елизар с девятого крыла,» — проговорил он.

«Здорово, я Владимир, только что с Петровки прибыл,» — важно выпалил я, пытаясь придать больше весу своей персоне.

Дальше завязался простой пацанский разговор. Мы говорили на разные темы: кто где живёт, за что загремел за решётку и т. д., словом, произошло обычное знакомство, никаких прописок и малолетней жести. Я был рад такому знакомству, ведь мой сокамерник до больнички уже посидел в камере с малолетками, а значит, мне есть чему поучиться у него о правилах поведения в обществе несовершеннолетних преступников.

Елизар был доставлен в больницу с девятого крыла малолетнего корпуса. В середине семидесятых прошлого века девятка считалась образцово-показательным крылом в СИЗО Матросская Тишина. Обычно общественные комиссии, почётных гостей или прокурорско-надзорную службу направляли туда. Полнейшая показуха царила в то время, впрочем, как и сейчас…

Мой сосед был парнем не промах. Он практически по всему телу натыкал остро заточенным карандашом кучу прыщей. В паховой области и подмышками красовалась красная сыпь, смахивающая на чесотку. Каждые три дня Елизар обновлял свою мастырку, не забывая при этом смачивать прыщи раствором солёной воды для лучшего закрепления результата.

Это было сделано мастерски — даже тюремная врачиха, немало повидавшая на своём веку, приняла этот трюк за инфекционное заболевание кожи. Результат — немедленный перевод в инфекционное отделение следственного изолятора. Я тоже купился на развод моего сокамерника, вначале старался держаться от него на расстоянии, ведь чесотка заразная болезнь, кому охота две недели мазать тело серной мазью с неприятным запахом.

Камера была обшарпанной и небольшой: вдоль стен четыре кровати, пару тумбочек, прибитый стол с лавками. Напротив двери умывальник с парашей — вот и вся утварь.

Утром следующего дня, после завтрака, дверь камеры распахнулась, и в помещение вошли дежурный с корпусным. Корпусный держал в руках небольшую доску, напоминавшую лапту, и отмечал на ней численность подследственных.

«Привыкай, Вован, это утренняя проверка. Будет ещё и вечерняя,» — шепнул мне на ухо Елизар.

После проверки меня вызвали к врачу. Проходя по светлому коридору, вдруг раздался женский голос:

«Эй, красавчик, откуда будешь?»

Оглянувшись, я заметил молодое женское лицо, выглядывающее из кормушки камеры 3.4. Окошко для подачи пищи было открыто — баландер собирал посуду из женской камеры.

«С Ленино Дачного,» — выпалил я, слегка растерявшись.

«Пацан, зацени сеанс!» — с диким смехом девушка распахнула больничную пижаму и вывалила в кормушку обнажённую грудь.

Я вздрогнул от неожиданности, выпалив инстинктивно: «Кайф!» В следующий момент почувствовал острую боль в районе правой лопатки — вертухай с силой ударил меня металлическим ключом в спину.

«Эй, шлюхи, отваливайте от кормушки, грязные сифилички! Не наелась ещё? В карцер хочешь?» — крикнул он в сторону женской камеры.

«А тебе, малолетка, быстрее шевелись, пока тебя в стоячий бокс не определил…»

Вернувшись от врача, я сразу же взахлёб начал рассказывать Елизару о произошедшем в коридоре.

Сокамерник засмеялся:

«Это Роза, она всегда такие номера устраивает.»

«А вообще, там, в женской хате, все с сифилисом.»

«Вот такие у нас весёлые соседи.»

В больнице кормили действительно хорошо, особенно нас, малолеток: котлета на обед, рыба на ужин, белый хлеб с кусочком сливочного масла на завтрак и пять кусочков растворимого сахара в день. Подследственным разрешалось получать передачи до пяти килограмм раз в месяц. Также можно было что-то купить в ларьке на десятку раз в месяц, если на лицевом счету были деньги.

Дни пролетали быстро. От сокамерника я многому научился: он рассказал, что в камерах обычно по восемь несовершеннолетних и всегда один взрослый, которого звали «Взросляк». В камерах до обеда занимались работой, например, склеиванием конвертов, и за месяц можно было заработать до трёх рублей, которые зачислялись на личный счёт.

Прошло пару недель, и в нашу камеру перевели ещё двух ребят: одного из Тушина — Витю Башмака, а второго — Толика, который был с Автозаводской, почти моим земляком. Витя попал сюда со свободы, а Толик — второход с малолетки.

Сидеть вчетвером стало веселее. Толик уже отбыл полтора года в Можайской колонии общего режима и был освобождён шесть месяцев назад. По вечерам он делился с нами знаниями о понятиях и жизни в колонии. Мы слушали его, затаив дыхание, впитывая каждое его слово.

Однажды, после отбоя в 22:00 под гимн Советского Союза, наша беседа была неожиданно прервана. «Что за базар после отбоя?!» — визгливо крикнула молодая охранница. В ответ я, не думая, выдал строчку матерной брани в её адрес.

После моих слов наступила тишина, но ненадолго. Спустя десять минут в камеру ворвались шесть охранников со сборки, агрессивно махая дубинками — «Весёлые ребята», как их называли за особую жестокость. Их вид напоминал боевых быков, готовых в любой момент наброситься на противника.

Они уложили нас на пол, и я почувствовал, как кто-то из охранников жестоко ударил меня дубинкой по спине. Боль была адская, но я вытерпел, не издав ни звука. Потом один из них вытащил меня в коридор, где продолжали бить дубинками, гоняя по коридорам больницы.

Когда мы оказались в другом корпусе, меня заставили переодеться в тюремную хлопчатобумажную робу. После смены одежды меня втащили в камеру.

«Доигрался, теперь в карцере!» — раздался голос в моей голове.