Развод. Чужой ребенок

Глава 21

Я не могу и даже боюсь повернуться лицом к своей семье. И если спросить меня сейчас «Почему?», я не найду ответ в своей голове. Может, страшно посмотреть в глаза, а может, просто не знаю, что сказать.

Сейчас я в прострации. Слово, меня тут нет. Словно я только что видела призрак прошлого и теперь боюсь быть правой в том, что это была явь.

Герман. Тот самый который пугал меня и нашу дочь. Мужчина, который был мне чужим долгие месяцы там… девять лет назад вернулся. И я не понимаю, что мне делать. Как совладать с собой в этой ситуации. Я далеко не сильная женщина. Не из тех, что пестрят в любовных романах. Я не верю в такую свою силу.

Но я не могу стоять тут и раздумывать о прошлом, где я боялась его. Мне нужно думать о том, что происходит прямо сейчас. Жаль, что это самое настоящее, так плотно переплетено с прошлым.

- Оксан, иди, пожалуйста, в спальню, ту, что занимаешь, когда приезжаешь к бабушке с дедушкой.

Сначала она молчит. И я не хочу повторять свои слова снова, потому что мне крайне тяжело говорить.

- Я не вернусь к нему в дом, - выставляет она протест.

- Прошу, - мягко говорю и слушаю, как она быстро разворачивается и уходит, вплоть до громко закрытой двери.

Я и сама не пущу ее к нему. Ни за что. Не после того, что было, да и… все сейчас под огромным вопросом, как и наше место проживания.

- Ты как? – спрашивает мама, все еще стоя за спиной, но где-то очень близко.

- Нор… - пытаюсь солгать, но не успеваю.

- А я говорил, - перебивает папа.

- Говорил? – оборачиваюсь, неуверенная в том, что правильно понимаю суть его диалога. – О чем?

- Я был единственный против твоего возвращения к нему.

Папа заявляет это так, будто звучит своевременно, словно можно что-то исправить. Словно тогда он меня отговаривал. Я в принципе впервые об этом слышу, о его мнении насчет возвращения к мужу после его лечения в клинике. Он просто отмалчивался раньше, вот и все.

- Пап… - вздыхаю и планирую просто опустить сейчас это все, чтобы немного подумать о дальнейших действиях, но отец настроен на протест против моих намерений.

- Не папкай. Ты, может, и выросла, но ты все еще моя дочь, которую я в обиду не дам сейчас. А вот тогда, тебе надо было рвать до конца, - его палец грозно зависает в воздухе, а лицо такое суровое. - Я знал…

- Знал что, па? – решаю высказаться. - Что у него другая будет, как только мы на паузу поставим отношения? Что она родит ему дочь, и потом Герман приведет ее в наш дом под видом племянницы? Что конкретно ты знал?

- Дочка! – встревает мама, желая стать серединным элементом, успокоить нас обоих.

- Что, мама? Ты тоже скажешь, что знала? Что была против? Вы не говорили мне об этом, а я своего мужа любила тогда и по сей день. И даже не подумала бы никогда, что за этой оболочкой злостный предатель. Да кто вообще знает все наперед? Или что, никто не прощает тех, кого любит? Никто не дает семье вторые шансы? Я сохранила свою семью, хотя была на грани, и, бог свидетель, я бы развелась с ним, если бы он не взялся за голову. Но он взялся в итоге, и решение было принято в пользу семьи. А теперь вы оба мне говорите, что вы что-то там знали наперед?

- Не стану я говорить, что знала или что против была. Сейчас слишком много эмоций. Нам вообще лучше поговорить потом.

- Вот и говорите, потом, - отец разворачивается и планирует уйти, но поворачивает голову и говорит. - Но этого подлеца я в свой дом больше не впущу. А полезет в драку, значит, получит кулаком. Тогда еще заслужил, а отсрочил на девять лет.

Когда папа скрывается из вида, я прислоняюсь к стене, отчаянно ловя воздух.

- Как мы до этого докатились, ма? Я ничего больше не понимаю. Совершенно ничего.

- А кто понимает все? Я таких людей не встречала за все свои шестьдесят ни разу.

- Я думала, мамы понимают все-все, - на губы ложится усталая улыбка. – Мне так казалось вплоть до того момента, как сама мамой стала, и немного после.

- У тебя сейчас будет тяжелый период, Мила. Но ты выросла умной и рассудительной женщиной.

- Да уж. А хочется, как в детстве, накрыться одеялом. Поверить не могу, что в тринадцать хотела быть взрослой, и поскорее. Чтобы носить макияж, каблуки, это казалось пределом мечтаний. А оказывается, быть взрослой, это совершенно другое.

- Ты пришла к этому только в сорок? – мама смеется.

- Нет, - смеюсь вместе с ней. – Давно. Озвучила просто — впервые.

- Ох, дочка. У каждой ситуации есть выход, - гладит по плечу и уходит туда же, где скрылся отец.

- Только бы не заплутать самой в его поиске.

Остаюсь на своем прежнем месте и погружаюсь в глубокие мысли. А такие обычно делают больно.

Вот и мне сейчас больно.

Перед глазами ребенок раздора и обмана. Оттого сердце и рвется в клочья. Потому что… Одной его половине больно от этого предательства, за нашу дочь с Германом. А второй больно за нее… за ту, что сейчас кажется словно ничьей.

В голове мелькает еще одна мысль, но ее пугает подошедшая Оксана.

- Мам?

- Да? Я уже иду. Сейчас, - отрываю себя от стены и иду к ней навстречу.

- Я спросить хотела.

- Конечно. Может, кушать хочешь? – заворачиваем на кухню, и пока я навожу суету, мне в спину летит вопрос, лишающий остатков благоразумия:

- Мам, а ты от нее откажешься? От Веры? Она же не твоя.