Развод на юбилей. Я с тебя худею

Глава 3. За бортом

Пасынок сказал это – «Пап, ты ей сказал уже?» – и в этот момент у меня что-то внутри щёлкнуло. Всё наконец сошлось в одну картинку.

Он знал. Знал уже давно.

Я перевела взгляд с Влада на него – на этого взрослого, чужого парня с лицом, в котором осталось только отдалённое эхо того мальчика, что когда-то засыпал у меня на руках после страшных снов. И поняла, что всё – разговоры, сомнения, решения, – всё уже произошло без меня даже с ним. Я здесь просто для финального акта. Для подписи под сценарием, где моя роль давно вычеркнута.

Интересно, подумалось вдруг мне с болью, а моя дочь тоже в курсе всего..? Она тоже решила молчать обо всём, пока мать списывали в утиль за её спиной?

– Сказал, – Влад кивнул, даже не посмотрев на меня. – Поедем в город, поговорим спокойно.

Егор прислонился к косяку, как взрослый, наблюдающий за детской сценой.

– И правильно. Давно пора.

Всё еще в горьком оцепенении, я машинально переспросила:

– Пора?

Он пожал плечами, как будто объяснять очевидное скучно.

– Надь, ну ты же понимаешь, ваш брак уже давно не работает. Вы только мучаете друг друга.

– “Вы”? – повторила я глухо. – А ты, значит, вне этого “вы”?

– Я просто смотрю со стороны. – Он поставил бутылку на стол и потер переносицу. – Я живу в доме, где последние три года каждый день вздохи, жалобы, вечная депрессуха. Серьёзно, я не помню, когда здесь было хоть раз по-человечески весело.

– Егор, – тихо сказала я. – Ты сейчас говоришь как чужой.

– А кто я тебе? – он усмехнулся. – Я всегда был тебе чужим, просто ты привыкла изображать мамочку.

Меня будто ударили в грудь.

– Я не изображала, я пыталась...

– Пыталась? – он усмехнулся, хмыкнув. – Да ты сама погрязла в жалости к себе. Сидела по углам, рыдала, всё время “оставьте меня, я устала”. Ты хоть раз подумала, каково жить в этой атмосфере? Что я каждое утро уходил из дома, как с похорон?

– Это жестоко… – прошептала я.

– Зато честно. – Пасынок выпрямился и посмотрел на меня прямо и холодно. – Ты же взрослая, правда? Значит, выдержишь.

Я бессильно прикрыла глаза.

Когда-то он мог обнять меня без всяких слов, когда я болела или обжигала руку на кухне. Маленький, смешной мальчишка, который называл меня просто Надя... и моё имя звучало тогда ласково. А теперь в этом его “Надя” слышалось только пренебрежение.

Напряженную тишину разрезал звук шагов спускающейся сверху Маши.

– Что вы все такие серьёзные? – спросила она, улыбаясь на автомате. – Все уже собрались?

Она знала, что сегодня возвращаются в город, обычные выходные заканчивались, но что-то в их лицах насторожило. Влад стоял у окна, Егор был насупленный, с телефоном в руке, а я как будто застыла между ними, не понимая, куда девать руки.

– Собираемся, – сказал муж ровно.

– А почему такие лица? – Маша нахмурилась. – Что-то случилось?

– Нет, просто поедем пораньше, – коротко ответил он. – Нужно решить кое-какие дела.

И тут я вдруг заметила промелькнувшие переглядки между ней и Егором. Едва заметное движение глаз, короткая искра тайного согласия. Он чуть кивнул – почти незаметно, но она поймала этот знак и тут же опустила глаза, будто вспомнила, что должна молчать.

Мне не нужно было объяснений – я сразу всё поняла.

Она знала.

Моя Маша, моя тихая, добрая девочка, которую я столько лет спасала от любой боли, тоже знала, что отец уходит от меня. Знала... и послушно хранила тайну, потому что брат сказал, что “так будет лучше для мамы”. Провел тонкую манипуляцию под лозунгом благих намерений... и она, как обычно, повелась. Потому что брат всегда был для нее главным авторитетом в нашей семье.

Я вдруг почувствовала, как внутри всё заныло и закровоточило от этой так называемой "заботы". Они уже заранее решили, что я не выдержу правды. И от этого мне стало стыдно. Даже не больно, а именно стыдно за то, что меня заранее приравняли к больной, слабой и ничтожной. К той, о ком говорят шёпотом, как об умирающей.

Егор усмехнулся и успокаивающе сказал:

– Не волнуйся, Маш, всё будет супер. У отца теперь всё по уму, без тоски и вечных стенаний.

Она нахмурилась:

– Егор, не говори так.

– А как? – он развёл руками. – Ты же сама знаешь, как мы тут жили. Холод, слёзы, молчание. Хочешь опять так?

– Нет… – она отвела глаза. – Просто... жалко.

– Жалость – для слабых, – отрезал он, и я вдруг узнала в этом тоне Влада. Его персональный оттенок, когда они с сыном становились зеркалами друг для друга – одинаково уверенные, одинаково закрытые и высокомерно сильные.

– Пап, – сказал Егор, – я помогу тебе собраться. Маш, давай ты со мной, ладно?

Она кивнула слишком быстро, будто боялась, что её тоже приговорят к отлучению от семьи, и торопливо последовала за ним. Я смотрела, как они вдвоём исчезают в коридоре. Маша оглянулась на меня всего один раз – коротко и виновато.