Развод на юбилей. Я с тебя худею

Глава 5. Ещё предательство

Влад, закончив звонок, резко открыл дверь и ввалился обратно, принеся с собой запах мокрой кожи и холодного воздуха. От него веяло энергией, какой-то внутренней собранностью, будто этот разговор, несмотря на видимую озабоченность, дал ему заряд. Наполнил его чем-то таким, чем он в семье, видимо, наполняться уже не мог.

Я не могла ему это дать.

А эта женщина под маской «рабочего звонка» и «Сергея Петровича» – могла. Стала для него… «солнышком».

Я сидела, не двигаясь, пока в груди всё не сжалось в тугой, остроконечный комок. Как будто кто-то скрутил внутри меня пружину, и она дрожала, но не разжималась.

Мне даже представить себе было трудно, что это всё происходило на самом деле. Что мой муж – тот, кто когда-то обещал, что не предаст, – смог так легко променять меня на кого-то другого.

Горько.

Тошно.

Невозможно.

Я снова отвернулась к окну, не желая встречаться с ним взглядом. Не желая видеть это лицемерие, эту уверенность в своей правоте, эту спокойную силу, которой когда-то восхищалась.

– Ну что, замерли? Я всё. Поедем дальше, – бросил Влад, не глядя ни на кого, и снова завёл мотор, давая понять, что время истекает.

Он даже не заметил, что я перестала быть живым человеком рядом. Ему было всё равно. А впереди ведь нас ждут важные дела. Оформление развода.

Именно поэтому я еду в квартиру. Не как часть семьи, а как балласт, который вот-вот можно будет сбросить. Решить бумажные вопросы и отправить меня туда. В пригород. На дачу, в старую пустую коробку, где я смогу думать о своём новом безрадостном будущем. Без мужа. Без детей. Без смысла.

Или…

Маша. Она ведь может передумать. Остаться рядом со мной.

Зачем ей жить с отцом, когда есть родная мать?

Да, мы воспитывали детей вместе, да, они одного возраста, но я – я всё равно дочери ближе. Я же мать. Родная кровь…

Сзади послышалось какое-то шебуршание.

– Пап, мы на минуточку, в туалет и всё, – сказал Егор, уже распахивая дверь.

– И шоколадку прихватим, – добавила Маша, выскальзывая вслед за братом.

Влад вздохнул и сразу же нашёл себе занятие. Демонстративно уставился в телефон, будто бы мысленно продолжая диалог с той, кого он назвал «солнышком».

Отражение экрана мягко подсвечивало его лицо. Тёплое, довольное. Как у человека, который только что принял важное решение и уверен, что теперь всё пойдёт как надо.

Я смотрела на него и чувствовала, как изнутри поднимается то, чего я давно не ощущала – злость. Настоящая, живая, горячая. Та, что могла бы спалить все эти аккуратно выстроенные стены его «правильности».

Я не могла больше сидеть здесь. Воздух в салоне стал густым и ядовитым, каждый вдох обжигал лёгкие. От одного его присутствия, от этого запаха его одеколона, смешанного с запахом «солнышка» из телефонной трубки, меня начало физически тошнить.

К горлу подкатил горький и плотный ком.

– Я тоже... выйду, – прошептала я и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Холодный ветер с дождём ударил в лицо, словно пытаясь привести в чувства. Но это не помогало. Я была разбита, повержена. Но уже не той тихой, безмолвной слабостью, что тянет вниз, а другой – гулкой и живой.

Что-то поднималось изнутри, рвалось наружу.

Я будто бы снова скатывалась на дно депрессии, но теперь это дно было не холодным и вязким, а жёстким, упругим, как батут. Я ударюсь, но, может быть, оттолкнусь.

Ноги были ватными и подкашивались, но я шла. Дождь лип к лицу, к волосам, стекал за воротник. Казалось, мир специально швыряет в меня ледяные капли, чтобы я наконец проснулась.

Я дошла до запотевшей стеклянной двери дешёвого придорожного кафе и толкнула её плечом.

Внутри пахло жареным маслом, перегоревшим кофе и влажной одеждой. Воздух был тяжёлым, но всё же живым – не таким мёртвым, как в машине. И тут же, из-за стеллажа с чипсами и конфетами, донеслись голоса Маши и Егора.

Я замерла.

Они стояли спиной ко мне, выбирая шоколадки. Моя дочь в пол-оборота была развернута к сводному брату, но меня не замечала. Она смотрела на него с улыбкой. И это была та улыбка, которой я не видела у неё месяцами. Живая, без тени напряжения. Та, что раньше принадлежала и мне.

Я стояла в проходе, прикрытая рекламным стендом какого-то энергетика с изображением ухмыляющегося мускулистого идиота, и поняла, что наблюдаю не сцену покупки сладостей.

Я стою на собственных похоронах.

Невидимых. Без траура.

– Ну что, Маш, ты ведь знала, что всё так будет. В квартире и места больше, а Надя… найдёт себе что-то, может однушку какую-то. Ей ведь много места не надо, – сказал Егор, протягивая кассиру деньги за две плитки шоколада.

Его голос был лёгким, будто они обсуждали поездку на пикник.

– Ага, – голос Маши звучал смущённо, но... согласно. Покорно. – Так у нас хоть у каждого своя комната. Определённое будущее. И вообще…