Развод на юбилей. Я с тебя худею

Глава 7. Дорога в никуда

Дождь хлестал, как будто хотел вымыть с этой земли всех, кто заблудился в жизни. Он бил по капюшону, по плечам, по щекам – холодно и зло, будто у него тоже накопились ко мне счёты.

Я шла, не разбирая пути, просто вперёд.

Асфальт блестел, как чёрное зеркало, и редкие машины проносились мимо, вырывая из темноты мой силуэт ослепляющим светом фар, чтобы тут же утопить его обратно в сером тумане. Иногда из-под колёс летела грязь, липкая, тяжёлая, но я даже не дёргалась. Мне было всё равно. Я брела по обочине как замороженная и не испытывала ни злости, ни страха, ни желания – ничего.

Ноги хлюпали в мокрых кроссовках, пальцы на руках цеплялись за ремешок сумки, будто боялись отпустить хоть что-то. Дышать было тяжело, воздух лип к лицу, смешиваясь с дождём. Я не понимала, куда иду, просто не могла стоять.

Если остановлюсь – упаду.

Если упаду – останусь тут навсегда. Рассыплюсь, как глина под дождём.

В голове всплывали картинки, как старые слайды из семейного альбома. Влад с тёплой улыбкой протягивает мне кольцо, и свет от свечи дрожит между нами, заставляя плясать на стене неровные тени наших обнимающихся фигур. Тогда мне казалось, что весь мир остановился, чтобы дать нам шанс. Он смотрел, чуть склонив голову, и говорил: «Надежда моя… Наденька...» – и я верила.

Господи, как же я верила.

А потом была первая наша поездка на море, юг, запах соли, его ладонь на моём плече. Он смеялся, обрызгивал меня водой, а я делала вид, что злюсь. Потом он ловил меня в объятия, и я думала: вот, это и есть счастье. Такое простое и настоящее, без прикрас.

Счастье, когда тебя обнимают...

И понимают.

А теперь – ни объятий, ни понимания, ни Влада. Та жизнь осталась где-то там, за горизонтом далекого прошлого. Сейчас впереди – только мокрая дорога и серое небо, похожее на алюминиевую крышку старой кастрюли. Я шла и думала, что, может, если бы умерла прямо здесь, никто бы и не заметил. Влад – занят, дети – с ним, у каждого дела, цели, светлое будущее.

А у меня… только шаги и дождь.

Мир сузился до насквозь промокшей обуви и дыхания. Всё остальное потеряло форму. Иногда мне даже казалось, что и тело стало прозрачным, будто я на ходу растворялась в этом холодном воздухе. Я уже не чувствовала себя ни женщиной, ни матерью, ни женой. Была просто... тенью.

Просто тенью, случайно задержавшейся на этой земле.

Фары очередной машины ослепили глаза, и она промчалась мимо, обдав меня фонтаном грязи. Одна капля попала прямо на губы – солёная, будто слеза, и я беззвучно, деревянно усмехнулась. Откуда во мне вообще осталась способность шевелить губами? Даже на эти грязные брызги мне было сейчас наплевать, потому что всё внутри иссохло. Осталась только эта жгучая пустота под рёбрами.

В какой-то момент я осознала, что нормальная дорога закончилась. Асфальт перешёл в грязный просёлок, судя по тому, как под ногами зачавкала глина, а ботинки начали прилипать к раскисшей земле. Где-то впереди мелькнул слабый огонёк – то ли фонарь, то ли окно.

Я прищурилась, вглядываясь в ту сторону сквозь сумрачную стену дождя.

Да нет, не показалось – там свет. Маленький, жёлтый, как спичка, забытая в темноте. И вместе с этим светом я впервые за всё это время услышала что-то живое. Лай. Глухой, тоскливый, будто собака зовёт хозяев, а ответа нет. Потом ее лай перешел в скулёж, короткий и жалобный, а закончился тихим тоскливым воем.

Сердце дрогнуло.

Животное выло так голодно и заброшенно, что невольно напомнило меня саму. Может, пойти туда и попроситься переждать дождь в доме? А если никого дома нет, то хоть на крыльце чужом пережду.

Я свернула туда, где слышала лай. Дождь усилился, ветер тянул за капюшон, но я шла, не думая. Каждый шаг давался тяжело, но в нём появилась хоть какая-то осмысленность. С целью найти любую крышу над головой.

Туман редел, за ним проступил старый забор. Покосившийся и облезлый. За ним темнели деревья и какой-то дом, полузатопленный мраком. Ветхие доски ворот скрипели от ветра, словно приветствуя меня по-стариковски.

Я остановилась и прислушалась.

Дождь шумел, но сквозь него слышалось другое – живое. Из сарая визжал поросёнок, голодно, с надрывом, будто звал кого-то, кто не приходит. Ещё где-то дальше ему протяжно вторила жалобным мычанием корова из-за ограды. Сквозь туман доносилось блеяние овец, а на крыше курятника что-то хлопало крыльями. Вся живность будто кричала в один голос: «Нас забыли!..».

Странно. В этой промозглой дождливой безлюдности всё вокруг стонало, звало и жило наперекор запустению.

Я прошла по грязной тропке. Под ногами чавкало, каждый шаг отдавался в коленях. Воздух был тяжёлый, влажный, с привкусом сырости и пепла. На душе – точно такой же. Я остановилась у калитки с учащенно забившимся от неясного беспокойства сердцем и вгляделась в окно дома. Оттуда исходило тусклое сияние, как от маленькой лампы внутри.

Кто-то дома? Или лампа горит сама по себе, давно забытая?

Под ногами хлюпнула грязь, и в мокрые кроссовки прошёл холодок очередной порции влаги. Но я не обращала внимания на дискомфорт, настороженно разглядывая найденный домик. Даже снаружи, в палисаднике всё выглядело так, будто хозяева ушли давно: перевёрнутое ржавое ведро, пустая плошка для кур, обвалившийся навес. Дождь барабанил по крыше, и в этом шуме мне послышался чей-то хриплый стон.