Развод на юбилей. Я с тебя худею

Глава 8. Просьба старушки

– Держитесь! Я сейчас! – выдохнула я хрипло от страха и спешки.

Бросилась на кухню. Взгляд заметался по пространству и нашёл бутыль с водой. Под руки попалась старая жестяная кружка, рисунок на которой стёрся от времени. Торопливо налила и побежала обратно к старушке.

Руки тряслись так сильно, что вода расплёскивалась на старый, местами прогнивший, истоптанный пол, оставляя тёмные мокрые пятна.

Осторожно, поддерживая её голову, прижала кружку к сухим, потрескавшимся губам. Она пила жадно, маленькими, торопливыми глотками, и каждый из них, казалось, возвращал её с края бездны.

Глаза её оставались закрытыми, но в её лице исчезло то страшное стеклянное, предсмертное выражение, которое я увидела, когда переступила порог этого дома. Теперь проступала лишь усталость.

Пока я поила её, снаружи доносилось настойчивое, голодное мычание коровы, тревожный визг поросенка, непрекращающееся, отчаянное кудахтанье кур. Целый хор брошенных, испуганных душ, ожидающих заботы. Этот звук обволакивал дом, проникал в каждую щель, давил на сознание, не давая забыть о неотложности происходящего.

Спустя, кажется, вечность, пронзительный визг сирены разорвал тишину деревенского вечера. Приехала скорая.

В дом вошли двое фельдшеров, мужчина и женщина, уставшие, озабоченные, с тёмными кругами под глазами, но движущиеся с отточенной профессиональной чёткостью. Они быстро и бесшумно уложили старушку на носилки, зафиксировали неестественно вывернутую ногу.

– Давно упала? – спросила женщина-фельдшер, её взгляд цепко скользнул по мне.

– Не знаю, я нашла её вот так, – проговорила я, чувствуя, как слова застревают в горле. – Температура высоченная, вероятно, воспаление уже пошло… Она горела, как огонь.

– А вы кто? Соседка? – вопрос прозвучал буднично, но настойчиво.

Я хотела сказать «нет», просто «прохожая», случайная гостья в этом чужом мире, но язык не повернулся. Потому что в этот момент старушка, которую уже проносили мимо меня в дверь, вдруг распахнула глаза. Взгляд её, минуту назад мутный, теперь был ясным и полным безотчётного, животного ужаса.

Старушка ухватилась за мою руку костлявыми, удивительно сильными для её возраста пальцами, сжимая до боли.

– Доченька… – прохрипела она, и в этом слове, едва различимом шёпоте, была вся её иссушенная боль, вся надежда умирающего. – Не уходи… Не бросай дом. Некому… за живностью присмотреть… Некому…

Фельдшер мягко, но настойчиво, освободил её хватку.

– Не волнуйтесь, Анна Ивановна, всё будет хорошо, – сказала женщина-фельдшер, и я с облегчением узнала, что у старушки есть имя.

Простое, земное имя. Она не была абсолютно безымянной, одинокой потерей в этом мире.

Мужчина посмотрел на меня, его взгляд был прямым и оценивающим.

– Поедете с нами? Как ближайшая родственница? Нужно оформление, история болезни.

Я машинально сунула руку в карман. Телефон был мокрым от расплескавшейся воды, но живым.

Ни новых звонков, ни сообщений. Ни от Маши, ни от Влада. Тишина. Гробовая. В их новом, счастливом мире, который они так поспешно создали, для меня не осталось места.

Эта леденящая тишина в телефоне, эта пустота в моей старой жизни, и этот хватающий за сердце, полный отчаяния шёпот «не бросай» – решили всё.

– Да, – твёрдо, без тени сомнения, сказала я, поднимая на него взгляд. – Я поеду.

В приёмном отделении районной больницы царила будничная суета, резкий запах медикаментов и дезинфекции.

Пока Анну Ивановну увозили в реанимацию – она спала, истощённая, но дышала ровно – я, мокрая, в грязной куртке, заполняла бумаги. В графе «лицо, сопровождающее пациента» после секундной паузы, которая показалась вечностью, я вывела: «соседка».

Мне дали номер палаты, сказали, что операция на ногу будет ночью, ждать пока нет смысла. Я оставила свои контакты, чтобы мне сообщили, если что-то потребуется.

– Она в сознании? Можно к ней? – спросила я, чувствуя, как колотится сердце.

– Под капельницей, спит. Лучше завтра, – равнодушно ответила медсестра.

Мне вызвали такси. Обратная дорога в темноте, казалось, пролетела быстрее.

Я смотрела в окно на мелькающие огни, расплывчатые пятна света, и в голове не было ни одной мысли о Владе, о детях, об их надуманной драме и эгоцентричном мире. Их проблемы померкли перед лицом настоящего горя. Перед одинокой старостью, безжалостной болезнью и безответной, абсолютной зависимостью живых существ от человека.

Таксист остановился у знакомого покосившегося забора, часть которого совсем развалилась под тяжестью времени.

– Здесь? – с недоверием спросил он, оглядывая промозглую деревенскую темноту, словно я сошла с ума.

– Да. Спасибо, – спокойно, почти буднично ответила я.

Вышла. Дверь скрипнула за спиной, и я вдохнула влажный, прохладный воздух.

Дождь почти прекратился, но ночь была сырой и пронизывающе холодной, словно окутывала тебя липкой, невидимой плёнкой. И снова, как только я ступила во двор, на меня обрушился тот же самый оглушающий звуковой шквал, что и раньше. Но теперь он был адресован лично мне, проникая прямо в сознание, требуя ответа.

Корова мычала уже не просто от голода, а с явной болью – её наверняка распирало от невыдоенного молока, и каждый её низкий, протяжный стон отдавался в моей груди. Свинья визжала истошно, надрывно. Собака, услышав мои шаги, не просто заскулила – она радостно завыла, а потом забилась у двери, царапая её изнутри.