Развод на юбилей. Я с тебя худею

Глава 9. Лучшее средство от депрессии

У меня больше не было времени на обмусоливание раны, нанесённой Владом, на горькие размышления о предательстве дочери. Эти мысли, эта мучительная рефлексия были роскошью, которую я не могла себе позволить, пока вокруг меня царило настоящее, физическое страдание, требовавшее немедленного ответа.

Моя собственная боль, хоть и глубокая, была отодвинута на задний план необходимостью действовать.

Животные не были виноваты, что их мир рухнул. Они просто хотели есть, пить и жить. Так что мне нужно было взять себя в руки, стряхнуть с себя оцепенение и сделать то единственное, что имело сейчас значение.

Я стояла посреди двора, холодная, липкая глина засасывала мокрые сапоги, и на секунду меня охватила паника. С чего начать?

Глаза метались от одного сарая к другому, от перекошенного хлева к курятнику. Хаос вокруг отражал хаос внутри.

Сарай дышал тяжело, как больное сердце. Изнутри доносилось жалобное, настойчивое мычание, козлята тянули тонкие, писклявые голоски, а петух каркал надрывно, будто ругал всех за промедление, за то, что мир остановился, а его куры голодны.

И тогда вдруг, сквозь пелену усталости и отчаяния, в голове всплыли воспоминания о лете, проведённом у бабушки в деревне. Я почти физически ощутила знакомый запах сена и свежего навоза, услышала пчелиное жужжание.

Я, маленькая, сидела на низком табурете, держа между колен тёплое, пахнущее молоком ведёрко. Бабушка тогда говорила, вытирая свои морщинистые руки о фартук: «Корове нужно первой внимание уделять. У неё душа нежная, терпит, но не прощает. Обидишь -молоко уйдёт».

Я кивнула сама себе, ощущая внутри робкую, но твёрдую опору. Порядок. Да, именно это мне сейчас и было нужно. Спасибо бабуле, что так вовремя влезла в мою растерянную голову.

Сначала – вода. Всех напоить, иначе и есть не станут. Я нашла у колодца старое, помятое жестяное корыто, наполнила его до краёв. Шум во дворе на секунду стих, сменившись жадным плеском и чавканьем. Это был звук жизни.

Следом нужно было решить вопрос с коровой. Её мычание было самым отчаянным.

Я зашла в стойло. Крупная буренка стояла, привязанная к столбу, большие, влажные глаза смотрели на меня с немым укором и тихой, почти безмолвной надеждой.

– Ладно, ладно, красавица, сейчас, – прошептала я, проводя рукой по её тёплому, мускулистому боку.

Под рукой у меня было только ведро и старое, грубое полотенце. Ну и ладно, бабушка справлялась и без стерильных салфеток. Я обмыла вымя простой водой, стараясь быть нежной, и глубоко вздохнула. Нужно было приступать.

Процесс доения дался не сразу, пальцы вспоминали давно забытые движения, мышечная память постепенно возвращалась. Я доила частями, не всё сразу, чтобы не сорвать вымя. Тёплые, жирные струи с шипением бились о дно ведра, и это был звук маленькой, но такой важной победы.

Закончив с дойкой коровы, ощущая лёгкую дрожь в руках, я отправилась искать сено да зерно. Получилось довольно быстро – нашла в одном из сухих уголков сарая. Я раздала еду животным, которые накинулись на неё с неистовым энтузиазмом, хрустя, чавкая и довольно фыркая.

Вот оно, простое счастье – жевать, когда голоден, и спать, когда устал. Почему мы, люди, так всё усложнили? Наши предательства, наши амбиции, наши разбитые сердца – всё это казалось таким ничтожным перед лицом примитивной, но мощной жажды жизни.

Дальше я пошла решать вопрос с козой и козлятами. Дала им воды, подставила малышей, чтобы пососали, и сама чуть отлила молока, чтобы вымя у козы не распирало, облегчая ей страдания.

Материнство… Даже у козы оно свято. А я… Я ведь тоже когда-то мечтала о втором ребёнке. Теперь чужое материнство спасало меня от тоски по своему, от боли, что дочь отвергла меня, от ощущения пустоты.

Поросёнку наскребла в чулане отрубей, сварила жидкую кашу на тёплой воде. Он визжал от восторга, перепачкавшись с пятачка до ушей.

Курам – горсть зерна, петуху – просто не мешать командовать.

Собаке отдала кусок хлеба, немного той же каши, а главное потрепала за ухом и сказала ласковое слово, чтобы не лаяла без толку, чтобы знала, что я своя теперь.

Она смотрела так преданно… А я за всю совместную жизнь так и не смогла стать «своей» для собственного мужа, для того, кого любила. Странно, как легко быть нужной тому, кто просит лишь кусок хлеба и доброе слово, а не часть твоей души.

Коту поставила миску в углу с остатками молока. Он сам найдёт, если голоден. Он был единственным, кто держался с надменной независимостью, но и он ждал.

Когда последний гусь, недовольно гогоча, оторвался от лужи с крошками, я присела на пороге сарая. Мышцы ныли, спина болела, холод пробирал до костей. Вытерла лоб рукавом, чувствуя, как грязь размазывается по лицу, и вдруг поняла: этот простой, древний порядок, эта рутина, будто стежки, сшивала мой мир обратно после хаоса. Как в детстве у бабушки: если покормлены все, значит, жизнь продолжается, и завтрашний день обязательно наступит.

Но это был только первый круг. Я была вся в грязи, мокрая, продрогшая. Простуда в пятьдесят лет – последнее, что мне было нужно.

Мне следовало сделать ещё одно важное дело: порубить дрова, растопить печь и баню, чтобы согреться и смыть с себя этот день.