Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 3. Я — Лео Летов (Аркадий)

Щелчок.

Сухой, безжизненный щелчок дверного замка прозвучал в стерильной тишине VIP-комнаты громче выстрела. Я физически вздрогнул, словно пуля только что просвистела у виска. Но пули не было. Была лишь пустота, оставшаяся на том месте, где еще секунду назад стояла Анвара.

Я смотрел на дверь, и ее безликий цвет венге вдруг показался мне оглушительно окончательным. Дверь, в которую она вышла, не проронив ни слезы, не дав мне ни единого шанса разыграть партию великодушного победителя, утешающего поверженного врага.

«Документы пришлите моему адвокату».

Эта фраза, произнесенная ее ровным, бесцветным голосом, до сих пор висела в воздухе, как дым от погасшей сигареты. Адвокату. Не «ты пожалеешь», не «давай поговорим утром». Адвокату. Словно мы не делили постель, жизнь и творчество тридцать лет, а просто расторгали договор аренды.

В моем тщательно выстроенном сценарии эта сцена должна была выглядеть иначе. Я готовился к потоку обвинений, к слезам, которые я, с тяжелым вздохом, утирал бы, объясняя ей, несмышленой, законы творческого полета. Я был бы трагической, непонятой фигурой, вынужденной принести в жертву своему дару старую привязанность. Я бы вышел из этой комнаты опустошенным, но благородным. Вместо этого я чувствовал себя… одураченным. Оратором, который произнес патетическую речь перед пустым залом.

— Котик…

Теплые руки обвили меня со спины. Запах ее духов — что-то приторно-сладкое, с нотками ванили и амбиций — ударил в ноздри, вытесняя стерильный запах кондиционера. Варвара. Я чуть не забыл, что она здесь.

— Ты видел? — ее голос, обычно звонкий, сейчас был приглушенным, заговорщическим. — Просто развернулась и ушла. Как будто ей все равно.

Я молчал, все еще глядя на проклятую дверь. Ее спокойствие пугало, но слова Варвары были спасательным кругом. Я ухватился за них.

— Аркаша, это же лучшее доказательство! — продолжала она, и в ее голосе зазвенели торжествующие нотки. — Ты все правильно сделал. Ты мучился, думал, что разбиваешь ей сердце. А у нее нет сердца! Там давно уже все умерло. Она была с тобой просто по привычке.

Ее слова были бальзамом. Густым, целебным бальзамом, который я с жадностью впитывал. Конечно. Ну конечно же! Это не я был бесчувственным, это она! Ее ледяное спокойствие — это не сила духа, как я на секунду испугался. Это равнодушие. Полное, тотальное равнодушие ко мне, к моему триумфу. Я вдруг вспомнил, как на прошлой неделе взахлеб рассказывал ей о новом замысле, а она, не отрываясь от правки, просто сказала: «Хорошо. Запиши основные тезисы, чтобы не забыть». Тогда меня это взбесило, я воспринял это как пренебрежение. А теперь понял — это было не пренебрежение. Это была пустота.

Остатки вины испарились. Это был не поступок предателя. Это был отчаянный, праведный побег узника.

Я медленно развернулся в ее объятиях. На смену замешательству пришло спасительное, чистое раздражение.

— Ты права, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал твердо. — Ты абсолютно права. Тридцать лет я жил с ходячим калькулятором.

— Именно! — Варвара посмотрела на меня снизу вверх своими огромными, подведенными черным глазами. В них плескалось такое искреннее обожание, что я окончательно уверился в своей правоте. — Тебе нужна муза, а не бухгалтер в юбке. Тебе нужен огонь, а не… — она поморщилась, — …не отчет по расходам.

Я благодарно кивнул. Как точно. Как метко она все подмечает. Огонь. Именно огня мне и не хватало. Лена… Анвара… она была водой. Холодной, пресной водой, которая исправно поддерживала жизнь в организме, но гасила любую искру. Я смотрел на Варвару — ее пылающие щеки, блестящие губы, молодую, упругую энергию — и чувствовал, как этот огонь перекидывается на меня.

— Пойдем отсюда, — сказал я, беря ее за руку. — Этот вечер принадлежит нам.

— Да, котик, — прошептала она, прижимаясь к моему плечу. — Только нам.

Мы вышли из комнаты, и я плотно прикрыл за собой дверь, за которой остался призрак моего прошлого. На этот раз щелчок замка прозвучал для меня как победный салют.

***

Возвращение в банкетный зал было похоже на выход на сцену на бис. Шум, свет, звон бокалов — теперь это была музыка моего триумфа. Я шел через толпу, и мне казалось, что само пространство расступается передо мной.

Варвара висела на моей руке, ее ультрамариновое платье было знаменем моей новой жизни. Я ловил на себе взгляды. Вон критик Забельский, который весь вечер сидел с кислой миной, проводил меня долгим, задумчивым взглядом. «Завидует, — подумал я. — Завидует моей смелости. Сам-то он уже тридцать лет живет со своей мегерой и боится пикнуть». Рядом с ним известная актриса, с которой у меня когда-то был легкий флирт, смотрела на меня с ленивым любопытством. Она подняла бокал, словно салютуя мне, и я увидел в ее глазах немой вопрос и толику уважения к моей дерзости.

А вот Марк Борисович, глава издательства, — он смотрел на меня и Варвару с какой-то странной, оценивающей ухмылкой. «Считает будущие барыши, — усмехнулся я про себя. — Понимает, что теперь, на новой волне, я выдам ему такой бестселлер, что он озолотится».

В моей голове, пьяной от шампанского и успеха, картины прошлого стремительно переписывались, обретая истинный смысл. Вот мы с Леной в нашей первой квартире. Она, как всегда, с красным карандашом, правит мою рукопись. Раньше я вспоминал это с благодарностью, теперь — с праведным гневом. Она не правила. Она кастрировала мой текст. Выхолащивала, убирала все острое, все живое, приводя его в соответствие со своими мещанскими представлениями о «хорошей литературе». А я, молодой, неуверенный, слушал ее! Сколько гениальных метафор было убито ее безжалостной рукой!

А вот она на встрече с издателем. Ведет переговоры. Раньше я думал, что она помогает мне. Какая чушь! Она просто упивалась властью, ей нравилось быть «серым кардиналом», контролировать финансы. Она была не помощницей. Она была тюремщиком.

— Аркадий, дорогой! Какая речь! «Литература — это единственный инструмент, чтобы постичь реальность». Гениально!