Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 4. Черный архив

Гонка началась. Только я еще не до конца понимала, в какой дисциплине предстоит состязаться: в спринте на выживание или в марафоне на полное уничтожение противника.

Я зашла домой, но свет не включила. Глаза, привыкшие к полумраку театральной ложи, легко ориентировались в пространстве, подсвеченном лишь холодным сиянием уличных фонарей, проникавшим сквозь панорамные окна. Дом встретил меня молчанием. Не тем умиротворяющим, которое бывает, когда спит любимый человек, а звенящим, музейным. Словно я была не хозяйкой, вернувшейся домой, а ночным посетителем, проникшим в хранилище чужой, застывшей жизни.

Воздух пах остывшим камнем, дорогой кожей и едва уловимой нотой парфюма Варвары — приторно-сладкого, как леденец на палочке, который она, должно быть, распылила здесь во время одного из своих визитов «для консультации». Этот запах был чужеродным, как помада на воротнике, — вульгарное и неоспоримое доказательство.

Я прошла в гостиную. Здесь все кричало о статусе, об успехе, который еще час назад я считала нашим общим. Итальянский диван, на обивку которого Аркадий боялся ставить даже чашку без подставки. Картина модного современного художника, которую я купила на аукционе как «выгодную инвестицию», понимая, что это просто цветное пятно, призванное впечатлять гостей. Стеллажи с книгами, расставленными не по алфавиту, а по цвету корешков — идея дизайнера, которую Аркадий с восторгом принял, потому что «это концептуально». Он никогда не читал и половины этих книг. Он их использовал как реквизит.

Мой взгляд скользнул по семейным фотографиям в тяжелых серебряных рамках. Вот мы на фоне Эйфелевой башни — я смотрю в объектив, он — на свое отражение в витрине соседнего бутика. Вот мы на его юбилее — я с вежливой улыбкой поправляю ему бабочку, он произносит тост, который я написала для него утром. Десятки замерших мгновений, которые должны были символизировать счастливую жизнь, а на деле оказались лишь раскадровкой хорошо срежиссированного спектакля.

Я не почувствовала укола ностальгии. Ничего. Ледяная пустота, что сковала меня в ложе, никуда не делась. Она просто стала фоном, операционной системой. Эмоции — это роскошь, которую можно позволить себе, когда есть время и безопасное пространство. У меня не было ни того, ни другого.

Вместо того чтобы пройти в спальню и рухнуть на кровать, я направилась на кухню. Механически, как робот, выполняющий программу, я наполнила чайник, щелкнула кнопкой. Пока вода закипала, я открыла один из верхних шкафчиков, где стояли ряды бокалов, и достала коньячную рюмку. Не для себя. Я достала ее, поднесла к носу, вдохнула. Едва заметный аромат, тот самый, что был на Варваре. Значит, она была здесь не просто «для консультации». Они пили. Пили за его успех. За мое списание со счетов. Я аккуратно поставила рюмку в посудомоечную машину и нажала кнопку «Старт». Уничтожение улик. Только в данном случае уликой была не она, а моя минутная слабость — желание удостовериться в очевидном.

Чайник вскипел. Я залила кипятком пакетик самого дешевого черного чая, который держала для курьеров и рабочих. Без сахара. Без молока. Просто горькая, горячая жидкость. Топливо. Напиток не для утешения, а для работы. Ночь предстояла долгой.

Сделав несколько обжигающих глотков прямо стоя, я поставила чашку на столешницу и направилась в сердце нашей империи. В его кабинет.

***

Здесь «творческий беспорядок» был возведен в культ. Стопки книг на полу, исписанные листы на столе, несколько пустых чашек, которые горничной было строжайше запрещено трогать, «чтобы не спугнуть музу». Раньше я видела в этом милую эксцентричность гения. Сейчас — лишь инфантильную неряшливость человека, который никогда не убирал за собой сам.

Я села в его массивное кожаное кресло. Оно было еще теплым, или мне так показалось. Кресло-трон, с которого он правил своей вымышленной вселенной. Я окинула взглядом поле предстоящей битвы, и во мне проснулся не призрак оскорбленной жены, а профессиональный редактор, аудитор, кризис-менеджер.

Нужно было составить план.

Я не стала рыться в ящиках в поисках любовных записок или чеков из отелей. Это мелко, унизительно и, главное, неэффективно. Компромат на неверного мужа — это оружие для кухонных скандалов. Мне же нужно было оружие для войны в зале суда, в кабинете издателя и на страницах прессы.

Я достала из сумочки свой рабочий блокнот и ручку. Не план мести. План эвакуации активов.

1. Исходники. Все версии до моих правок. Расположение: внешний HDD LaCie (серебристый, 3 ТБ), папка «ARCHIVE_RAW».

2. Аудио. Диктофонные записи обсуждений сюжетов. Расположение: цифровой диктофон Olympus в нижнем ящике стола + резервные копии на том же HDD, папка «AUDIO_BRAINSTORM».

3. Бумажные рукописи. Самые показательные, с наибольшим объемом правок. Расположение: дальняя полка в шкафу, папки с названиями романов.

4. Синопсисы. Нереализованные идеи (включая «Тень»). Расположение: мой личный ноутбук + бумажная копия в сейфе.

5. Мой личный архив. Тетрадь. Расположение: нижний ящик моего стола в малой гостиной.

Список был коротким, но в каждом его пункте содержался заряд огромной разрушительной силы. Это был не перечень обид. Это был перечень прав собственности.

***

Я начала методично, пункт за пунктом.

Первым делом — жесткие диски. На полке их стояло с десяток, Аркадий любил их коллекционировать. Черные, серые, красные. Я безошибочно взяла тот самый серебристый LaCie. На соседних хранились его любимые фильмы в высоком разрешении, коллекция джаза и тысячи фотографий из путешествий. Все это я оставила. Меня не интересовала его жизнь. Меня интересовала моя работа. Я отсоединила кабель и положила тяжелый металлический брусок в сумку. Первый и главный актив был изъят.

Далее — диктофон. Я выдвинула нижний ящик его стола. Среди скрепок, старых визиток и засохшего маркера лежал маленький черный Olympus. Аркадий презирал его, считая «устаревшим барахлом», но исправно пользовался, потому что надиктовывать «гениальные мысли» было проще, чем записывать. Я включила его. Экранчик загорелся тусклым светом. Последняя запись была сделана три месяца назад. Я нажала «Play».