Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 5. Пункт 14.2 (Ким)

от лица Кима

Шестьдесят седьмой этаж башни «Империя». Отсюда, из моего офиса, ночная Москва казалась не городом, а геологическим разломом, заполненным раскаленной лавой огней. Внизу, в микроскопическом масштабе, кипела жизнь: машины-светлячки ползли по артериям проспектов, окна жилых домов мерцали тысячами историй, а где-то там, в одном из пафосных банкетных залов, шампанское лилось рекой в честь нового триумфатора. Лео Летова.

Мне не было дела до их праздника. Праздники — для потребителей. Для меня, как для юриста издательского холдинга, любое подобное событие — лишь маркер, триггер, активирующий определенные протоколы. Сегодняшняя премия «Золотое Перо» для Аркадия Светлова, выступающего под брендом «Лео Летов», означала одно: актив резко вырос в цене. А когда актив дорожает, его нужно не праздновать, а препарировать. Изучить под микроскопом на предмет скрытых дефектов, структурных уязвимостей и потенциальных рисков. Особенно перед тем, как вложить в него еще восемь нулей.

Мой офис был антиподом того мира, что бурлил внизу. Никакого показного блеска. Матовый черный стол из композитного материала, который не отражал ничего. Кресло Herman Miller Aeron, идеальное с точки зрения эргономики и лишенное какого-либо намека на статус. Два монитора с разрешением 5К, откалиброванные до идеальной цветопередачи. На столе — только клавиатура, мышь, белая керамическая чашка с остывающим черным кофе и стопка бумаги. Ни фотографий, ни сувениров, ни беспорядка. Беспорядок в мыслях начинается с беспорядка на столе. Мой отец, инженер-кореец, учивший меня в детстве играть в го, говорил: «Камень, поставленный без цели, — это не ход, а мусор на доске». Я ненавидел мусор.

Стопка бумаги была проектом нового контракта с Летовым. Три книги. Астрономический аванс, проценты от продаж, права на экранизацию. Сегодняшняя премия автоматически активировала пункт о бонусе, сумма которого могла бы обеспечить безбедную старость паре десятков обычных людей. Моя задача — завизировать этот документ. Поставить свою подпись, которая означала бы: «Рисков нет. Актив чист».

Я не читал. Я сканировал. Взгляд, натренированный годами вычитывания тысяч страниц юридического текста, скользил по строчкам, выхватывая ключевые слова: «неисключительная лицензия», «сублицензирование», «гарантии», «ответственность сторон». Все было стандартно. Типовой договор для автора высшего эшелона. Слишком стандартно. Как идеально вымытая машина, под капотом которой может скрываться треснувший блок цилиндров.

Я сделал глоток остывшего кофе. Горький, без сахара. Он помогал сосредоточиться. Что-то в бренде «Лео Летов» давно вызывало у меня подсознательное беспокойство. То самое чувство, когда ты видишь на доске для го красивую, но слишком сложную форму, и интуиция подсказывает, что внутри у нее — ложная жизнь, мертвый глаз. Она выглядит сильной, но стоит ткнуть в нужную точку — и вся конструкция рассыплется.

Я отодвинул бумажный договор и повернулся к мониторам. Пора было ткнуть.

***

Я разделил левый экран на два окна. Зрелище, которое открылось, было почти комичным, если бы за ним не стояли миллионы.

В левом окне я открыл архив рабочей переписки с Аркадием Светловым за последний год. Его письма были похожи на записки, нацарапанные в спешке на салфетке.

«Марк вы че там савсем? роман готов. не надо мне ваши правки. издавайте как есть. гений не терпит суеты».

«Я не буду переписывать финал. он идеален. если ваш редактор не понял глубины это его проблемы а не мои».

«где деньги??? вы обещали перевод еще во вторник».

Ни одного знака препинания, кроме вопросительных и восклицательных знаков, расставленных хаотично. Стиль — рубленый, примитивный, высокомерный. Уровень лексики — как у рассерженного подростка. Орфография и пунктуация — как после взрыва на складе боеприпасов. Каждое письмо сочилось пренебрежением и почти детской обидой на мир, который смеет сомневаться в его, Аркадия, величии.

В правом окне я открыл файл с текстом «Осколков заката». Того самого романа, за который он сегодня получил «Золотое Перо». Я наугад выбрал абзац из середины.

«…память — это не архив, не стройные ряды папок с аккуратными ярлыками. Это болото. Трясина, где под обманчиво твердой поверхностью вчерашнего дня скрываются вязкие, засасывающие пустоты забвения. И каждый раз, когда ты пытаешься вытащить на свет одно-единственное воспоминание, ты рискуешь потревожить ил, поднять со дна гниющие обрывки того, что давно хотел похоронить, и они, эти темные фрагменты, липнут к твоему чистому, отмытому образу прошлого, навсегда меняя его цвет и запах…»

Я несколько раз перевел взгляд с левого окна на правое. И обратно.

Голос из писем. И Голос из книги.

Это не была разница между разговорной речью и литературным языком. Это не было даже разницей между черновиком и отредактированным текстом. Это была пропасть. Пропасть между двумя разными интеллектуальными вселенными. Человек, пишущий «вы че там савсем», физически, на нейробиологическом уровне не способен породить конструкцию «аллюзия на парадокс Ферми», которая встретилась мне в аудиозаписи одного из обсуждений.

Я откинулся на спинку кресла. Версии, которые мог бы выдвинуть обыватель, я отмел сразу.

«Хороший редактор»? Редактор исправляет стиль, убирает лишнее, предлагает варианты. Редактор не может взять примитивную мысль и облечь ее в сложную, многослойную метафору. Редактор — это огранщик. Он не может превратить кусок угля в алмаз.

«Литературный негр»? Возможно. Но это слишком рискованно для автора такого калибра. Слишком много людей было бы вовлечено. Слишком высока вероятность утечки. И потом, «литературные негры» обычно работают по четкому синопсису, по заданному вектору. Они — ремесленники. А в текстах Летова чувствовалась не ремесленная работа, а единая, цельная авторская воля. Один и тот же создатель.

Но этот создатель был не Аркадий Светлов.