Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 8. Встреча у нотариуса

Сегодняшний день в моем старом ежедневнике был обведен красным. «12:00. Нотариус. Развод». Раньше такая запись вызвала бы у меня паническую атаку, приступ жалости к себе, желание спрятаться под одеяло и проплакать до вечера. Но женщина, которая писала эти ежедневники, умерла два дня назад в бархатной полутьме театральной ложи. Я была лишь ее преемницей, кризис-менеджером, получившим в наследство руины и четкую задачу: провести аудит, эвакуировать активы и ликвидировать убыточное предприятие под названием «брак».

Я не суетилась. Вся моя прошлая жизнь была посвящена чужой суете. Я была гасильщиком панических атак Аркадия, укротителем его творческих истерик, диспетчером его хаотичного расписания. Моя собственная жизнь, как я теперь понимала, всегда была организована с военной точностью. И сегодня я готовилась не к семейной драме, а к решающей битве.

Первым делом — выбор униформы. Я открыла дверцу шкафа, где на вешалках висело несколько вещей, которые я успела перевезти. Маленькое черное платье, которое всегда выручало на внезапных приемах? Слишком предсказуемо, слишком «женственно». Оно кричало о слабости, о попытке понравиться. Шёлковая блуза и юбка-карандаш? Слишком мягко, слишком по-секретарски. Я слишком долго играла роль ассистента, чтобы явиться в этом образе на собственный развод.

Мой выбор пал на то, что висело в самом дальнем углу, в плотном тканевом чехле. Брючный костюм, который я сшила на заказ три года назад у одного старого портного-еврея на Сретенке. Аркадий его ненавидел. «Лен, ну это же униформа стервы из американского кино, — морщился он. — Где твоя мягкость? Твоя женственность?» Он не понимал, что этот костюм и был моей истинной женственностью. Не той, что кокетливо хлопает ресницами, а той, что способна управлять корпорацией.

Ткань была тяжелой, темно-графитового цвета, почти черного, но на свету отливающего сталью. Идеально строгий крой, четкая линия плеч, ни одной лишней детали. Это была не одежда. Это была броня. Под него я надела простую белую футболку из плотного хлопка — не шелк, не кашемир. Простота, доведенная до абсолюта, пугает больше, чем показная роскошь.

Я убрала волосы в низкий, тугой пучок. Ни одной выбившейся пряди. Макияж — только ровный тон и бесцветный бальзам для губ. В уши — маленькие платиновые пусеты, единственное украшение. Они не блестели, а лишь сдержанно мерцали, как далекие холодные звезды.

Я посмотрела на свое отражение. Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. Нет, не так. Из зеркала на меня впервые за много лет смотрела я сама. Анвара Волкова, выпускница филфака МГУ с красным дипломом. Девочка, которая когда-то мечтала стать главным редактором крупного издательства. А стала тенью «гения».

Я вспомнила, с какой тщательностью я всегда готовила к встречам его. Как подбирала ему запонки под цвет галстука, как отпаривала его пиджаки, как в сотый раз напоминала имена и должности людей, с которыми ему предстояло говорить. Я создавала его образ, лепила его из ничего, как скульптор. А теперь, впервые, я лепила свой. И материалом служили не лесть и иллюзии, а холодный расчет и стальная воля.

Из сумки я выложила все лишнее. Внутри остались только паспорт, телефон, тонкий кожаный блокнот, дорогая, но строгая ручка «Parker» с черными чернилами и бутылка воды без газа. Я не собиралась пить их кофе. Я не собиралась принимать от них ничего.

В одиннадцать сорок пять я вышла из номера. Никаких слез. Никакой жалости к себе. Только пульсирующая в висках, кристально ясная мысль: «Война — это не эмоции. Война — это стратегия».

***

Нотариальная контора располагалась в старинном особняке в районе Патриарших прудов. Дорого, пафосно, с претензией на аристократизм. Внутри — евроремонт, убивший душу старого дома. Стерильное, безликое пространство, где пахло полиролью для мебели, озоном от кондиционера и чужими, расторгнутыми жизнями. Я представила, сколько драм, сколько слез и проклятий впитали эти стены, покрытые безвкусной венецианской штукатуркой.

Я пришла ровно в двенадцать. Не раньше, не позже. Пунктуальность — вежливость королей и тактика генералов. Опоздание — признак слабости или неуважения. Приход заранее — признак нервозности.

Они уже были там, в переговорной комнате с прозрачными стенами, похожей на аквариум. Мой взгляд, натренированный годами выхватывать детали, сделал моментальный скан.

Аркадий. Он сидел вполоборота к двери, пытаясь изобразить непринужденность. На нем был дорогой кашемировый джемпер нежно-голубого цвета — явная уступка вкусам Варвары. Он хотел выглядеть моложе, расслабленнее, но выглядел просто нелепо, как стареющий плейбой. Его выдавали мелочи. Он то и дело потирал мочку уха — его старая привычка, когда он нервничал. И на полированном столе под его стулом виднелась едва заметная потертость от ботинка — он явно качал ногой под столом. Он ждал меня. Готовился к спектаклю, где ему отводилась роль великодушного, но несчастного мужа, вынужденного пойти на этот шаг.

Рядом с ним — его оружие, его наемный убийца. Адвокат. Фамилию я знала — Резников. Один из самых дорогих и циничных «разводящих» Москвы. Он был полной противоположностью Аркадию. Костюм в тонкую полоску сидел на нем как влитой. Идеально начищенные оксфорды. Дорогие часы, которые он небрежно демонстрировал, поправляя манжету. Лицо хищника, сытое, холеное, с легкой ухмылкой, которая говорила: «Я съел на завтрак сотню таких, как ты». Он излучал ауру тотального превосходства.

Третьей в комнате была нотариус — женщина лет пятидесяти с усталым, ничего не выражающим лицом и высокой прической, залакированной до состояния шлема. Функция. Человек-печать.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь. Вошла тихо, почти бесшумно.

Их разговор оборвался. Три пары глаз уставились на меня. В глазах Аркадия я увидела смесь облегчения и разочарования. Он ждал драмы, а получил… меня. В глазах адвоката промелькнуло ленивое любопытство хищника, разглядывающего жертву. В глазах нотариуса — ноль эмоций.