Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 10. Точка невозврата

Впервые за эти бесконечные, рваные дни я не почувствовала с утра привычный холодный узел в животе. На его месте было странное, почти забытое ощущение ровной пустоты. Не опустошенности, а именно пустоты — как чистый лист, на котором еще только предстоит что-то написать. Вчерашняя встреча в лифтовом холле, короткая, почти беззвучная, сделала для моего душевного равновесия больше, чем могли бы сделать часы у психотерапевта.

Ким Устинов. Он не просто узнал меня. Он опознал. Как криминалист опознает ключевую улику, которая меняет весь ход расследования. В его взгляде не было ни капли того, чего я подсознательно ждала и боялась: ни снисходительной жалости к «брошенной жене», ни светского любопытства, ни мужского интереса. В нем было нечто гораздо более ценное и редкое. Узнавание. Как будто он смотрел не на меня, а на сложную шахматную позицию, и вдруг понял, какая из фигур на самом деле является ферзем.

Я села на кровати. Воздух в студии был прохладным, пахнущим чистотой и ничем больше. Не было фантомного аромата кофе, который Аркадий никогда не варил, но требовал, чтобы его запах витал в доме к его пробуждению. Не было запаха его дорогого одеколона, который, казалось, въелся в саму ткань нашего брака.

Я встала и, накинув простой махровый халат, который купила позавчера, прошла на кухню. Механически достала из коробки пакетик самого дешевого черного чая. Щелкнул чайник. Пока он закипал, я смотрела в окно. Внизу, в тихом дворе, дворник в оранжевой жилетке лениво подметал палую листву. Мама с коляской пересекала детскую площадку. Обычная, ничем не примечательная жизнь, которая текла по своим законам, совершенно не интересуясь драмами «великих писателей».

Впервые за много лет я почувствовала себя не частью спектакля, а зрителем. И это давало странное, пьянящее чувство свободы. Я больше не должна была думать, какое выражение лица мне следует сохранять, что говорить, как выглядеть. Я могла просто быть.

Чайник выключился. Я залила пакетик кипятком. Горький, терпкий аромат ударил в нос. Это был не «изысканный улун с нотками персика», который мы заказывали в специальном магазине для наших приемов. Это было просто топливо. Горячее, честное, без претензий. Я сделала глоток, обжигая губы.

В моей голове начал выстраиваться план. Спокойный, деловой, лишенный вчерашней паники. Первое — юрист. Встреча с Кимом Устиновым, хоть и была случайной, дала мне четкое понимание: мне нужен не просто хороший адвокат по разводам. Мне нужен специалист по интеллектуальному праву. Хирург, а не терапевт. Второе — постоянное жилье. Эта студия была прекрасным убежищем, но не домом. Третье… Я отпила еще чая. Третье — начать жить. Не выживать, не обороняться, а именно жить.

И эта мысль, такая простая и очевидная, показалась мне самой сложной. Тридцать лет я жила чужой жизнью, чужими графиками, чужими амбициями. Мои собственные желания атрофировались, как мышцы, которыми долго не пользуются. Что я люблю? Что мне нравится? Я не знала ответов. Пришло время их найти.

***

Эта новая миссия — найти себя — показалась мне настолько увлекательной, что я решила начать немедленно. С малого. С еды. Я оделась в то, что еще вчера казалось мне униформой невидимки, а сегодня — удобной одеждой свободного человека: джинсы, серый кашемировый свитер. Захватила сумку, кошелек и вышла на улицу.

В паре кварталов от апарт-отеля пряталась небольшая продуктовая лавка с вывеской «Сыры и вина». Она выглядела уютно, не по-московски, словно ее перенесли сюда откуда-то из старой Европы. Я толкнула тяжелую дверь, и на меня пахнуло ароматами, от которых голова пошла кругом: пряным духом твердых сыров, винными парами, запахом свежеиспеченного хлеба и вяленых томатов.

Аркадий ненавидел такие места. «Пафосная самодеятельность, — морщился он. — И антисанитария. Мы закупаемся только в „Глобус Гурмэ“, там все проверено». На самом деле он просто боялся мест, где его не узнавали, где он не мог щелкнуть пальцами и потребовать к себе «особого отношения».

Я медленно пошла вдоль прилавка, разглядывая сырные головы, как экспонаты в музее. Вот этот, с синей плесенью, — Аркадий говорил, что от него пахнет «старыми носками». А я, кажется, его любила. Вот твердый, как камень, пармезан. Вот козий, в золе. Я чувствовала себя археологом, раскапывающим погребенный под руинами чужого вкуса свой собственный.

— Вам помочь? — спросил молодой парень за прилавком, с бородкой и татуировками на руках.

— Да, — неожиданно для себя ответила я. — Я хочу что-нибудь… с характером.

Он улыбнулся, оценив формулировку.

— Тогда попробуйте вот это. Швейцарский Тет-де-Муан. «Голова монаха». Его не режут, а скоблят специальным ножом. Получаются вот такие „лисички“.

Он ловко провернул ручку на специальном приспособлении, и с сырной головы снялась тончайшая, почти кружевная стружка. Он протянул ее мне на кончике ножа.

Я попробовала. Ореховый, пряный, сложный вкус взорвался на языке. Это было божественно. Это был вкус, о котором не нужно было читать в винных гидах. Его нужно было просто чувствовать.

— Беру, — сказала я. — Граммов сто. И еще багет. И баночку вот тех оливок.

Я стояла у кассы, чувствуя себя ребенком, который потратил карманные деньги на что-то запретное и восхитительное. Маленький пакет с моими личными сокровищами грел руку. Это был первый кирпичик в фундаменте моей новой жизни.

— С вас тысяча четыреста двадцать рублей, — объявил парень.

Я достала из кошелька карту. Ту самую, основную, привязанную к нашему общему счету, который на самом деле был его счетом, куда капали гонорары за мою работу. Я пользовалась ей столько лет, что она казалась продолжением моей руки.

Я вставила ее в терминал.

Парень нахмурился, глядя на экранчик.

— Что-то не проходит. Давайте еще раз.

Он провел картой. Секундная пауза, показавшаяся мне вечностью. Короткий, унизительный писк.

— Отклонено. Может, у вас другая есть?