Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 13. Черновик раздора (Аркадий)

от лица Аркадия

Голова гудела тупым, монотонным колоколом. Вчерашнее шампанское — ручьи, реки шампанского, выпитого «за новую студию», «за новую жизнь», «за нас», — мстило мне изнутри, превращая черепную коробку в вибрирующий резонатор. Я сел, свесив ноги с кровати. Пол, покрытый безупречно белым, искусственным деревом, обжег ступни ледяным равнодушием. Никакого привычного мягкого ковра. Никаких тапочек, заботливо поставленных у кровати.

Варвара спала. Ее золотистые волосы разметались по подушке, губы были приоткрыты, а на лице застыло выражение абсолютного, детского блаженства. Она была прекрасна, как отфотошопленная картинка в глянцевом журнале. И так же далека от реальности. Я сбежал от нее сюда, на огромный белый диван в гостиной, еще среди ночи. Не смог выносить ее приторно-ванильный парфюм, который, казалось, забивал поры и мешал дышать. Мне отчаянно не хватало едва уловимого, терпкого аромата духов Анвары, запаха бергамота и мха, который я подсознательно всегда считал слишком сложным, «интеллектуальным», но который был таким же неотъемлемым фоном моей жизни, как запах старых книг.

Кофе. Эта мысль была спасательным кругом. Крепкий, черный, сваренный в турке. Две с половиной ложки с горкой, щепотка соли, довести до пенки, но не дать закипеть. Анвара… Она знала. Этот утренний ритуал запускал мой мозг, прогонял похмельный туман, превращал меня из ноющего мешка с костями в Лео Летова.

Пошатываясь, я побрел на кухню. Точнее, в ту часть стерильного белого пространства, которая по замыслу дизайнера должна была ею являться. Я растерянно огляделся. Никакой турки. Никакой плиты. Только гладкая, черная, как антрацит, стеклокерамическая панель. И еще… вот это. Блестящий хромированный агрегат, похожий на деталь космического корабля. Кофемашина. Рядом, в специальной подставке, — россыпь разноцветных капсул, похожих на патроны для игрушечного бластера.

— Котик, ты уже проснулся?

Из ванной, окутанная облаком пара и ароматов чего-то фруктового, выпорхнула Варвара. На ней был мой шелковый халат, безнадежно ей великий. Свежая, розовая, полная энергии, она подлетела ко мне, чмокнула в щеку и, увидев мои манипуляции, звонко рассмеялась.

— Ой, Аркаша, ну ты как из прошлого века! Это же элементарно. Смотри.

Она ловко открыла какой-то отсек, щелкнула, вставила синюю капсулу, закрыла, нажала на мигающую кнопку. Агрегат угрожающе загудел, и в подставленную чашку полилась тонкая струйка чего-то темного.

— Вуаля! — провозгласила она. — Эспрессо «Арабика из Коста-Рики».

Она с гордостью протянула мне чашку. Я взял. На дне плескалось не больше двух глотков. Горькая, кислая отрава. Ничего общего с густым, обволакивающим напитком, который был моим утренним наркотиком.

— Зай, ты чего такой кислый? — спросила она, наконец оторвавшись от телефона, в который уже успела что-то запостить. — Не выспался? Но это же был наш триумф! Мы избавились от всего старого!

Она приготовила «завтрак для гения». Ярко-зеленое смузи в высоком стакане. Шпинат, банан и семена чиа, которые я ненавидел, потому что они застревали в зубах. Я с отвращением попробовал это месиво и, дождавшись, пока она отвернется, чтобы сделать очередной селфи, вылил остатки в раковину.

— Ну все, котик, — она чмокнула меня в макушку. — Я побежала на маникюр и к косметологу. Вечером у нас светский ужин, ты должен сиять, а твоя муза — тем более! А ты… — она сделала театральную паузу, — твори! Я создала для тебя идеальные условия. Чистый лист. Вдохновляйся!

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня наедине с этой звенящей, стерильной пустотой. «Твори». Легко сказать.

Я прошел в свой новый «кабинет». Или, как назвала это Варвара, в «контент-студию Le Letov Production». Вчерашний шок никуда не делся. Он просто превратился в тупую, ноющую боль, как от ампутированной конечности. Комната была пуста. Белые стены, белый глянцевый стол из IKEA, лаконичный и стильный, как надгробная плита. Прозрачный стул из поликарбоната, на который было страшно садиться. Легкий белый стеллаж, на котором одиноко стояла статуэтка «Золотого Пера», окруженная пустотой.

И над всем этим, на стене, — выключенная, но оттого еще более зловещая неоновая вывеска с моей, то есть, ее, цитатой. «…единственный инструмент, чтобы эту реальность постичь».

Я сел на этот стул-призрак. Он неприятно скрипнул. Я провел рукой по столу. Холодный, безжизненный глянец. Я вспомнил свой старый дубовый стол, весь в царапинах, в кольцах от кофейных чашек, в пометках карандашом. Он был как старый боевой товарищ. А это… это была мебель из морга.

Варвара считала, что, выкинув мои книги и архивы, она совершила «детокс пространства». Она не понимала, что она совершила осквернение храма. Она ампутировала мою память. Я не читал эти книги, но их молчаливое присутствие, их корешки, их запах создавали тот самый «кокон», внутри которого рождались идеи. Или, как я теперь с ужасом начинал понимать, внутри которого работала Анвара, а я лишь присваивал результат.

Нет. Бред. Старик, не раскисай. Ты — Лео Летов. Ты — гений. Ты можешь творить где угодно. Я — могу.

Я открыл ноутбук. Девственно-белый лист Word. Мигающий курсор. Он отбивал ритм, как метроном, отсчитывающий секунды до моей казни. Издательство требовало первые главы. Марк Борисович звонил вчера, его голос был медовым, но под медом чувствовалась сталь. «Аркадий, страна ждет. Мы запустили пиар-кампанию. Не подведи».

Я должен был работать. Я должен был написать начало «Тени» — романа, идею которого я, как мне казалось, нашел в своих старых архивах. Это была моя идея, моя! Просто забытая. Я уверен.

Пальцы замерли над клавиатурой. В голове — вакуум. Я попытался вспомнить, с чего обычно начинала Анвара. Она всегда говорила: «Начни с героя. Кто он? Что он чувствует прямо сейчас?».

Что чувствует мой герой? Он — тень. Значит, ему темно и грустно. Логично.

Руки сами начали печатать.

«Мрак, словно бархатный саван, окутал уснувший город. Лишь одинокая луна, подобно бриллианту в шкатулке вдовы, бросала свой печальный свет на мокрый асфальт. Он стоял у окна, и его душа была такой же темной, как эта ноябрьская ночь. Он был тенью… тенью самого себя. Ее тенью. Тени не чувствуют, думал он. Но почему тогда внутри него так холодно? Словно в его груди поселился осколок полярной льдины».