Развод с драконом, или как обрести крылья

Глава 3

— Ты можешь остаться у меня, — сказала Кира. — Пока не решишь, куда дальше.

Я кивнула, но слова не находились. Взгляд упал на знакомую кухню — скатерть с вышитыми румяными яблоками, потолок из светлого дерева, медные крючки с пучками сушёного зверобоя. Тёплые запахи шалфея, хлеба и кошачьей шерсти окутывали пространство. Всё было до боли знакомо — и в то же время чуждо, словно меня временно пустили в чужую жизнь. На передышку. На переосмысление.

— Спасибо, — наконец выдохнула я.

Кира сделала вид, что не заметила дрожь в моих руках и того, как лицо стало острым, теневым, словно стерлось само собой. Старые подруги не задают вопросов, когда понимают, что ответ больнее тишины.

— Я приготовлю тебе постель в верхней комнате. Там спокойно. Никто не побеспокоит.

— Хорошо.

Когда Кира ушла, я осталась одна.

Кошка на подоконнике лениво повела хвостом, прищурилась, зевнула. Обычный, мирный жест — как из другой жизни.

Я села. Нет — осела. Осторожно, как будто тело было хрупким, как стекло, и каждое движение могло вызвать трещину. Скамья подо мной скрипнула, но не поддалась. В этой кухне всё держалось. Только я — нет.

Закрыла лицо ладонями. Ни слёз. Ни всхлипов. Только глухая, вязкая тошнота — не телесная, а та, что идёт изнутри. Из глубины, где когда-то пульсировала сила, где жила любовь.

Теперь — пустота. Без формы. Без вкуса. Без себя.

Я — никто.

Не госпожа. Не супруга. Не хранительница великого рода. Даже не волшебница — магия больше не откликалась, будто отвернулась. Она ушла вместе с меткой.

Всё, что было, словно обнулили. Вычеркнули. Переписали чужой рукой.

Я сидела так долго, что даже кошка спрыгнула с подоконника, потерлась о ноги, фыркнула и ушла — будто решила: та, что раньше её гладила, больше не здесь.

***

Комната на чердаке была крошечной, будто построенной не для жизни, а для воспоминаний. Пахло здесь старой бумагой, сухими травами и пылью — той, что ложится не только на предметы, но и на душу. Луч света пробивался сквозь узкое окно, скользил по стене, цеплялся за паутину в углу и терялся в деревянных стропилах, словно и сам не знал, зачем сюда попал.

Я стояла посреди комнаты, будто не решаясь сделать шаг. Будто боялась потревожить тишину, в которой всё ещё дышала прежняя я — та, кто мечтала, смеялась, верила. Та, кого никто не бросал.

Старый сундук у стены был чуть покрыт серым налётом времени. Вырезанная на крышке виноградная лоза, потёртая, но всё ещё красивая, показалась мне вдруг живой. Я провела пальцем по петлям. Холод металла отозвался в ладони, как привет из прошлого.

Сундук был моим. Ещё с юности. Я вспомнила, как убирала в него письма от бабушки, сухие цветы из гербария, список любимых чар и… кое-что, что не хотела ни видеть, ни забыть.

Я приоткрыла крышку.

Письма. Старая тетрадь, где на обороте лекций — стихи, полные юношеской надежды и наивных слов о вечности. И — мешочек. Бархатный, глубокого тёмно-синего цвета. Я помнила его на ощупь, как помнят родную кожу.

Год назад я спрятала его. Сама не знаю зачем. Руки дрогнули. Я развязала ленты. Осторожно. Как развязывают прошлое.

Внутри — артефакт. Маленькое серебряное крыло. Лёгкое, почти невесомое, с тонкой огненной жилкой в центре. Он подарил кулон в ту ночь, когда я впервые заснула на его плече, а он, глядя на меня, сказал с той особой теплотой:

— Чтобы ты помнила: даже у тех, кто падает, могут быть крылья.

Я сжала крыло в ладони. Оно было тёплым. От памяти. От чувств. От того, кем я была, когда держала его в первый раз.

И вдруг появился свет.

Свет был слабым. Артефакт вспыхнул — едва заметно, почти робко, будто услышал меня. Будто ожил.
Я замерла, не веря. Не шевельнулась. Лишь тишина, да пульс где-то в горле.
Потом осторожно, с замиранием, снова коснулась крылышка.
Свет стал ярче. Затрепетал, будто узнавал.

— Нет… — прошептала я. — Этого не может быть…

Я не могла оторвать взгляда. Крыло светилось, будто внутри его шла жизнь. Как будто то, что мы делили с Леонелем — истинная связь, метка, чувство — не умерло, несмотря на все подписи, печати и ритуалы.

Связь разрушена. Леонель ушёл. Совет всё аннулировал.

Но артефакт…

Я всё ещё держала крыло в ладони, когда поскрипывающая лестница за моей спиной издала первый звук. Шаги. Тихие, осторожные. И голос Киры:

— Иди пить чай, спускайся!

Я не ответила. Только медленно, почти неосознанно, закрыла мешочек, завязала ленты — и убрала артефакт в карман. Словно боялась, что если задержусь с ним ещё хоть на миг, то расплачусь. Или поверю. А верить — пока слишком больно.

Потом поднялась и спустилась вниз.

На кухне уже пыхтел чайник — тот самый, старенький, с закопчённым носиком и привычным посвистом, в котором было больше уюта, чем пара.
Кира стояла у полки, перебирая баночки с сушёными травами. Стекло звенело тихо, почти убаюкивающе — как будто время тоже решило немного притормозить.