Развод с драконом, или как обрести крылья

Глава 4.

— Помнишь, как мы ютились в одной комнате у старой Мелии? — Кира поставила чашку на подоконник, закуталась в клетчатый плед и подтянула ноги на скамью. — Ледяной пол, плесень на потолке… Мы всерьёз боялись, что она однажды оживёт и съест нас во сне.

Я невольно улыбнулась. Едва-едва, как будто внутри на секунду зажглась искра, давно забытая.

— И кот у неё был… с одним глазом. Маленький монстр. Постоянно пытался стащить мои амулеты.

— И шипел, если мы не делились с ним ужином. — подруга хмыкнула. — Но всё равно было тепло. Потому что мы были рядом. Это… многое меняло. Мы тогда были бедные, до глупости счастливые. Днём пахали в аптекарной лавке, по ночам писали зачарованные свитки за пару серебряных. Смеялись над всем — даже когда не было хлеба.

Кира замолчала на секунду, потом тихо добавила, не глядя на меня:

— А потом ты вдруг перестала нуждаться. В комнате. В деньгах. Во мне.

Мне вдруг стало не по себе — словно обнажили что-то хрупкое. Я отвела взгляд, уставившись в кружку. Слова не находились — и не нужны были: всё уже было сказано.

— Я не злилась, правда. Просто смотрела на тебя отсюда, снизу, и думала: пусть у кого-то хотя бы всё получится.

На какое-то время повисла тишина. Из чашек лениво поднимался пар, ветер мягко трепал занавески, будто напоминал: мир всё ещё здесь, за окном. И я, вдруг почувствовав, что могу, заговорила:

— Всё началось с одного дождя. Я возвращалась из лавки. Весна, холодная, с пронизывающим ливнем. Зонт сломался, книги промокли. Сапоги были в грязи, сумка тянула плечо. Хотелось лечь прямо на обочине и не вставать.

Я сделала глоток. Он обжёг, но не согрел.

— И тут подъехала машина. Чёрная. Беззвучная. Из неё вышел он. Высокий, как вырезанный из тьмы. Янтарные глаза. Кольцо с символом драконьего рода. Он сказал: «Вы дрожите. Могу предложить укрытие и ужин».

Кира усмехнулась:

— Ловко.

— А я тогда не поверила. Решила — аристократ играет в благородство. Конечно, отказалась. Но на следующий день он прислал мне книгу. Редкое издание Зейрии. Закладка — на моей любимой странице. А потом — письмо. С моими стихами. Теми самыми, что я прятала на обратной стороне лекций. И на третий день он пришёл сам. Просто стоял в лавке. Ждал. Пока я не согласилась поужинать с ним.

Кира не перебивала. Не вставляла реплик, не пыталась подобрать «правильные» слова. Просто слушала. И, странным образом, именно это оказалось самым нужным. Не утешение, не совет и даже не сочувствие. Только тишина, в которой мои слова могли звучать.

— Он сказал: «Ты — моя истинная. Я понял это с первого взгляда». Я засмеялась тогда — неловко, сбивчиво, как девочка, которую застали врасплох. Покраснела до корней волос. Пыталась возразить, найти в этом пылком признании пафос или игру. Но он был как огонь — необъяснимо тёплый, живой, притягательный. Он знал, как прикасаться — легко, бережно. Знал, когда нужно молчать. Как смотреть, чтобы под этим взглядом исчезал весь остальной мир. Даже воздух, казалось, менялся, когда он был рядом.

Я замолчала на мгновение. Пальцы машинально обвели край чашки — по кругу, ещё раз, будто в этом движении можно было найти ответ, равновесие или хотя бы временное укрытие от воспоминаний.

— Потом было приглашение в его дом. Всё казалось почти сказкой: ритуал, артефакт, клятвы. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Пока ты дышишь — ты моя. Пока живёшь — я рядом».

— И ты ушла к нему...— прошептала Кира.

— Я и правда думала, что нашла дом. В нём. В его голосе, в его прикосновениях. Даже в этих холодных коридорах с позолоченными дверями — всё казалось настоящим.

— А может… — тихо сказала Кира, — ты нашла только красивую иллюзию. Очень убедительную. Он назвал тебя истинной — а ты сразу поверила. Потому что хотела верить.

Я замолчала. Слова подруги проникали внутрь медленно, как дождь под воротник. Не остро, но неотвратимо. В глубине я знала. Согласилась слишком быстро. Заклятие связи лёгло в душу слишком легко — не потому что я чувствовала истинность, а потому что так хотелось. Потому что впервые кто-то увидел меня и назвал своей.

Но признать это — значило перечеркнуть всё. Все вечера. Все поцелуи. Всё, что я считала любовью. А я ещё не была к этому готова.

***

Поздно вечером, когда весь дом погрузился в сон, я осталась одна. Комната будто выдохнула: стены сели глубже в пол, воздух стал тяжелым, как перед грозой. Я села на край постели, не включая свет, и, нащупав в кармане бархатный мешочек, достала артефакт.

Мои пальцы дрожали, когда я развязала тесёмки. Серебряное крыло соскользнуло мне в ладонь — тёплое, почти живое. Лёгкое, как дыхание… как забытая часть души.

Оно пульсировало. Слабо. Но в унисон с моей болью.

— Если всё это была ложь… — прошептала я, — …почему ты всё ещё помнишь меня?

И артефакт вспыхнул.

Не ослепительно — мягко. Как будто узнал. Как будто откликнулся. Пространство чуть дрогнуло, будто в комнате кто-то стоял — в тени, без звука. Не сквозняк. Не иллюзия. Чье-то присутствие.

Я затаила дыхание. Крыло дрожало у меня в ладони, и его свет понемногу угасал. Пока не осталась только тёплая тень. И сердце, которое снова не знало — верить или забыть.