Развод с Драконом. Новая жизнь

Глава 3

— Потребуется время… — протянул мужчина, и в голосе его было куда больше сомнений, чем у женщины, которая с сочувствием обнимала меня всего полчаса назад. — Не хочу нести убытки. Лучше действовать по накатанной. Куда проще сломать какую-нибудь несмышлёную девку с улицы.

Хозяйка издала сухой, каркающий смех.

— Эту никчёмную аристократку сломать будет ещё легче. Она уже сломлена! Муженёк её, видать, постарался на славу.

Звуки их голосов исказились, поплыли, и весь мир опасно накренился. Я впилась в занозистые перила, как в единственное спасение, боясь рухнуть с лестницы. Один неверный вздох, скрип половицы, и меня услышат. Конец.

— Ты бы видел её в первый день, — продолжала хозяйка, и в её голосе сквозило хищное, садистское наслаждение. — Жалкая, мокрая тряпка! Вся дрожит, глаза красные, как у кролика перед бойней. А в сундуках — шелка да бархат.

— Пекло… Но что если…

— Плевать! — оборвала его женщина. — Никого у неё нет, смекаешь? Ни-ко-го! Родня в могиле, муженёк отрёкся. Кто её хватится? Кому она теперь сдалась? Для всех она уже покойница.

Ноги подо мной превратились в вату. Мне стоило нечеловеческих усилий, чтобы не сползти по стене бесформенной, дрожащей лужицей — именно такой, какой меня только что описала хозяйка. Правда обожгла горше полыни: и впрямь, кто станет меня искать?

— А потом, — голос хозяйки вдруг стал вкрадчивым, обволакивающим, почти нежным, — есть ли у нее выбор? Без денег, без крыши над головой. Сам знаешь, куда такие попадают.

— В монастырь, — глухо отозвался мужчина.

— Наслышана я об их нравах! Тюрьма под вывеской благочестия. А у нас… У нас она будет в тепле, сытая. Всего-то за небольшую… услугу.

— Услугу… Изящно. И долго, думаешь, она продержится?

— Месяц, не больше. А после привыкнет. Либо… либо сломается до конца. Главное — пережить первые недели, пока кочевряжится.

Я зажмурилась, вдыхая затхлый воздух. Головокружение накатило с новой силой.

Собраться. Мне нужно было собраться с силами.

— Так что, по рукам? — голос хозяйки донёсся будто из-под толщи воды.

— Лады.

— Вот и славно. Десять процентов с её выручки — мои.

— Страшная ты женщина, Сесси, — рассмеялся мужчина. — Когда?

— Я ей пока зубы заговорю. Но лучше сегодня ночью. Пока её благоверный не опомнился и не прислал своих псов.

— А когда они явятся, что скажешь?

Воздух кончился. К горлу подступила тошнота.

— Скажу, что сбежала…

Хозяйка говорила что-то ещё, но я уже не разбирала слов. Разжав окоченевшие пальцы, я отлепилась от перил. Бесшумно, тенью скользнула в свою комнату и подпёрла ручку двери стулом. Запираться на замок бессмысленно: наверняка есть второй ключ.

Пространство комнаты, загромождённое сундуками, вдруг сомкнулось, стены придвинулись вплотную, оставив мне лишь узкую полоску воздуха.

Я отступила вглубь, в самый тёмный угол, и сползла по стене на пол, обхватив колени руками.

В голове пульсировали слова хозяйки: “Жалкая, мокрая тряпка”.

Боги, как точно. Именно это я сейчас и есть.

Думай. Ну же, думай! Немедленно!

Но мысли, точно осколки разбитого зеркала, не желали складываться в единую картину.

Нужно было бежать.

Сейчас.

Но как?

Дверь, подпёртая хлипким стулом, была не преградой, а лишь отсрочкой. Окно, заколоченное намертво, смотрело на меня насмешливым, слепым глазом. А план, такой стройный и логичный — продать платья, подкупить возницу — рассыпался в прах.

Сундуки были открыты и мой взгляд зацепился за тусклый блеск жемчужной россыпи на корсаже тёмно-синего бархатного платья. За сверкание изумрудов, вплетённых в золотую вышивку на рукаве другого. За тончайшее, как паутина, кружево.

Забрать платья — нет, невозможно. Я их просто не унесу. Оставить здесь, чтобы их продали? Пусть подавятся!

Камни… жемчуг… кружева… Их ведь можно спороть. Срезать. Вырвать с мясом.

Эти платья — моя последняя связь с прошлой жизнью. Но чтобы выжить, я должна эту связь разорвать.

Но чем? Ножниц не было. Ножа тоже.

Отчаянный взгляд скользнул по убогой комнате: голые стены, стол, стул, кровать… Внимание зацепилось за криво забитый гвоздь у окна.

Рывок, и ноготь тут же впился в дерево под шляпкой. Палец пронзила острая боль. Ноготь треснул до самого основания, но гвоздь... он едва заметно шевельнулся.

Не чувствуя боли и обезумев от надежды, я вгрызалась в неподатливую древесину. Гвоздь, издав жалобный скрип, поддался. Длинный, ржавый, кривой, с острым, хищным концом. То, что нужно!

Сжав в руке холодный металл, вернулась к сундукам. Прямо на пол вывалила первое платье — из зелёного шёлка, расшитое серебряной нитью и речным жемчугом. На мгновение я замерла, проведя ладонью по гладкой поверхности. А потом вонзила остриё гвоздя в ткань.

Шёлк не резался, он рвался, нити вышивки лопались.

Я выковыривала, выдирала, выгрызала каждый камень, каждую жемчужину, оставляя на месте изысканного узора зияющие, уродливые дыры.

Руки болели. Пальцы онемели от судорожной, отчаянной работы. Разорванные лоскуты дорогого шёлка копились вокруг меня, как окровавленные бинты после побоища.

Второе платье — бледно-розовое, усыпанное крошечными рубинами по подолу. Третье — кремовое, с золотым галуном и аметистами цвета весенних сумерек. Аметисты сидели крепче, и я, сжав зубы, работала гвоздём как рычагом, пока металл не прорывал ткань насквозь.

К пятому платью руки уже почти не слушались. Силы таяли. Перед глазами плыли тёмные пятна, дыхание сбилось. Всё тело покрылось липким, холодным потом. Пальцы тряслись так, что гвоздь то и дело срывался, оставляя на коже кровавые царапины. Но я сжимала зубы до скрежета и продолжала работать.

Взгляд зацепился за следующий сундук — самый дальний, стоявший у стены.

Я подползла к нему на коленях, откинула тяжёлую крышку. Внутри — ещё платья, свёрнутые аккуратными свитками. Я начала выдёргивать их, отшвыривать в сторону. Алое. Золотое. Серебристо-белое, подвенечное...