Развод с драконом. Приют изгнанных жён

Глава 19

Первый претендент на престол? Это осознание словно проникает под кожу с осенним воздухом, такое тяжелое и нелепое, как чугунная гиря на тонкой ветке. Я останавливаюсь так резко, что Элис невольно пугается.

— Что ты сказала? — с губ срывается какой-то чужой, странный чуть приглушённый голос.

Элис внезапно пугается из-за моей реакции ещё сильнее и, заикаясь, произносит:

— Я… я просто думала, вы знаете… Все ведь знают. Герцог Артур Грэйхем двоюродный брат короля. Самый близкий родственник по крови, раз у короля, а ведь он уже в возрасте, нет детей. Если что случится… он первый в очереди. Я думала, вас это… не удивит.

У меня подкашиваются ноги, в ушах шумит, словно я стою под водопадом. Все кусочки пазла с громким, мерзким щелчком встают на свои места.

Не просто дракон. Не просто влиятельный герцог. Будущий король. Возможный будущий король.

И мать Камелии, нет, моя мать в этом теле, подсунула ему сначала одну дочь, а потом, когда та “не справилась”, тут же втолкнула в его постель вторую. “Наш нежный цветочек”, Амелия. Это была не просто жадность до титула герцогини. Это была лотерея на королевскую корону. И они купили сразу два билета, чтобы увеличить шансы.

Меня передергивает. Волна тошноты подкатывает к горлу, горькой и густой. Я чувствую себя не женщиной, а разменной монетой, пешкой в гроссмейстерской партии, о правилах которой даже не догадывалась. Все эти годы Камелия провела рядом с человеком, чья жизнь это готовность, а может и желание, взойти на трон. И её заменили, как только представился шанс, ведь если у Артура не будет наследника, то его позиция будет такой же шаткой, как и у нынешнего короля, у которого уже наверняка осталось мало союзников.

— Леди Камелия? С вами всё в порядке? Вы белая как мел, — робкий голос Элис возвращает меня в реальность.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, мои лёгкие заполняет осенний холодный и чистый воздух.

— Всё в порядке, — говорю я, стряхивая невидимую пыль со своего платья. Ноги слушаются, но внутри все пусто и звонко, как в промороженном колоколе. — Просто освежила в памяти кое-какие детали.

Остаток пути до приюта мы молчим. Я возвращаюсь за высокие ворота с ощущением, что мир стал другим. Теперь я понимаю панический, заискивающий страх Джозетты. В её мирную, гнилую вотчину может пожаловать не просто обиженный муж. Может приехать человек, от одного слова которого зависит, будет ли этот приют существовать дальше. Он может сжечь его дотла одним приказом. Или, что страшнее для неё, начать задавать вопросы. Вопросы о содержании, о сырости, о золотых монетах.

Приют встречает нас гробовой, притворной тишиной. Работы прекращены. В длинном коридоре, ведущем к главной лестнице, томятся несколько обитательниц. Они перешептываются, но замолкают, когда мы проходим. Я чувствую их взгляды на своей спине словно шипы. Они не просто злятся из-за уборки. Они ненавидят меня за то беспокойство, которое я принесла в их затхлый, предсказуемый ад. За страх перед высшим гостем, который теперь висит и над ними.

Я прохожу мимо лестницы, мысли путаются, я пытаюсь собрать их в кучу, понять, что этот новый статус Артура меняет для меня сейчас.

И в этот момент всё происходит очень быстро.

Сверху, с пролёта между вторым и третьим этажом, раздаётся сдавленный смешок. Я инстинктивно поднимаю голову.

И на меня обрушивается ведро ледяной жидкости.

Она обжигающе холодная, пахнет травой и щёлоком, хлещет по лицу, заливает глаза, заливается за воротник. Я вскрикиваю, отшатываюсь, спотыкаюсь о собственную юбку и падаю на колени. Это не вода! Этот мерзкий раствор хлюпает в ушах, стекает по шее.

— Ой, простите! Не удержала! — сверху доносится фальшиво-сладкий голос, который я не могу распознать из-за воды в ушах.

Вокруг раздаются приглушённые хихиканья, быстро стихающие. Я отчаянно тру глаза, пытаюсь протереть лицо мокрым рукавом. Зрение проясняется. Я смотрю на пол понимая, что лужа мутно-розового цвета. Я поднимаю руку и с ужасом вижу, что рукав платья пропитан тем же малиновым оттенком.

Тяжелые, мокрые пряди падают мне на плечи. Я хватаю одну, подношу к глазам.

Золотистый цвет исчез. На кончиках, на целых прядях, особенно с левой стороны, ярко, неистово горит малиновый цвет. Он впитался моментально, как чернила в промокашку.

Я сижу на коленях в луже розовой воды, с пучком малиновых волос в руке. Вокруг давящая, торжествующая тишина. Где-то хлопает дверь та, что с верхнего пролёта. Исполнительница скрылась.

Холод от воды сменяется другим холодом изнутри. Глухим, спокойным, яростным. Они не просто напакостили. Они испортили единственное, что невозможно спрятать, что всегда со мной. Мои волосы.

Я медленно поднимаюсь. Вода с меня течет, оставляя на каменном полу розоватые капли. Я не смотрю на притихшие фигуры в конце коридора. Я не произношу ни слова.

Я иду к своей комнате. Каждый шаг отдается во мне звонкой, чистой нотой гнева. Они думают, что унизили меня? Окрасили в цвет позора?

Я смотрю на малиновую прядь, прилипшую к мокрой щеке. Хорошо. Пусть видят. Пусть запомнят этот цвет.

Это цвет войны, которую они только что объявили. И я её принимаю.