Развод с драконом. Приют изгнанных жён

Глава 21

Джозетта замирает в дверях, будто врезается в невидимую стену. Её лицо, которое секунду назад сияло предвкушением моего унижения, сначала бледнеет, затем покрывается мелкими красными пятнами.

Она хочет что-то сказать. Её губы шевелятся, но звука нет. В глазах мечется ярость, смешанная с тем самым липким страхом, который я в неё вселила. Страхом перед проверкой, перед его взглядом, упавшим на гниющие стены её владений.

Моя игла с шелковистым шуршанием проходит сквозь прозрачную ткань, выводя очередной стежок. Тишина в комнате становится густой, давящей, но только на нее одну. Я вдыхаю и выдыхаю в такт движению руки.

— Вы проявляете удивительное легкомыслие, леди Грэйхем, — выдавливает она. — Герцог может подумать, что мы допускаем вольности. Ваш супруг может счесть такую… небрежность во внешнем виде за наше попустительство.

— Пусть думает, что хочет, — говорю я, протягивая через прозрачную ткань нить цвета грозовой тучи. — Зато он увидит правду. А правду, как известно, не скроешь под слоем краски. Или под приличной причёской.

Джозетта вздрагивает, будто я её ударила, стоит ещё несколько секунд. В её взгляде вспыхивает бессильная злоба, но она слишком труслива, чтобы высказать её прямо. Вместо этого она резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что с полки падает катушка ниток.

Только тогда я опускаю иглу и позволяю себе глубоко выдохнуть. Руки дрожат от напряжения, но я всё равно чувствую, что одержала победу в этом раунде. Я разжимаю их, разминаю, смотрю на красные следы от пялец на подушечках, видимо я их слишком сильно сжимала.

За полдня я заполняю участок размером с ладонь. Сегодня это — крошечное озерцо в углу будущего пейзажа. Я беру три оттенка синего: ультрамарин для глубины, бирюзу для бликов и едва уловимый серебристо-серый для ряби. Смешивать их нужно прямо на ткани, делая стежки разной длины и направленности. Глаза устают, спина ноет. Когда изображение начинает расплываться, я останавливаюсь.

Колокол к ужину звучит очень вовремя, хотя мне и не хочется туда идти.

Спускаясь в столовую, я слышу это еще на лестнице: приглушенный, шипящий гул, что доносится из столовой. Как только я вхожу в просторное помещение гул стихает в одно мгновение. Леди Норвиль, восседающая во главе своего столика, замирает с ложкой на полпути ко рту. Она медленно, с преувеличенным достоинством, отводит взгляд, будто заметила на стене не меня, а особенно неприятное насекомое. Ее свита тут же синхронно повторяет этот жест. Спины у них становятся прямее, носы вздергиваются выше.

Однако меня это поведение совершенно не волнует. Радует только то, что здесь не один общий стол.

Я иду мимо, к дальнему столу у окна, где уже сидят Анита и Элис. Анита, увидев меня, молча указывает взглядом на скамью. Наш стол последний, но мне же лучше. Так больше свободного пространства, когда остальным приходится распределяться так, чтобы со мной не пересекаться. Это даже смешно.

Я ставлю свою тарелку с пресной похлебкой. В тишине, которая теперь кажется просто отсутствием ненужных слов, раздается скрип скамьи. К нашему столу, держа в руках свою порцию, осторожно подсаживается юная Сильвия. Она не говорит ни слова, просто садится и начинает есть, мелко и быстро, как птичка.

Через несколько минут подходит Марта, коренастая женщина с вечной иглой в воротнике платья. В руках у нее две глиняные кружки. Одну она ставит перед собой. Другую — с легким стуком — передо мной. Из нее поднимается густой, пряный пар, пахнущий не болотной мятой, а чем-то лесным, смолистым и теплым. Это не общий чай. Она ничего не говорит. Просто кивает, поднося свою кружку к губам.

Я пью горячий, горьковатый чай. Его тепло разливается внутри, смывая остатки напряжения. Здесь, за этим столом, не нужны слова и это действует на меня удивительно успокаивающе.

Поздней ночью я заканчиваю вышивать грозовое небо над озером. Последняя нить, цвета темного свинца, ложится тяжелым стежком. Я втыкаю иглу в подушечку, гашу свечу. Внезапная темнота кажется неестественно густой. За окном, кажется, ни звука. Ни ветра, ни шороха. Даже болота затихли.